Он вышел за ворота.
* * *
Дорога была пустой.
Хоумлендер шёл быстро. Насколько позволяло тело. Медленно. Слишком медленно. Он чувствовал, как устают ноги, как ноют мышцы, как лёгкие требуют воздуха. Это тело было слабым. Хрупким. Человеческим.
«Я, который мог летать, теперь едва иду. Я, который мог пересечь страну за минуты, теперь тащусь по грязной дороге.»
Он стиснул зубы. Продолжил идти.
Он нашёл их через час. Караван — три телеги, разбитые, перевёрнутые. Тела — четыре. Мужчины. Стражники. Мёртвые. Бандиты — шестеро. Живые. Пьяные. Смеющиеся. Рядом — женщина. Молодая. В разорванной одежде. Плачущая. И двое детей. Маленьких. Напуганных.
Хоумлендер смотрел на них из-за деревьев. Долго. Молча.
«Шестеро. Пьяные. Не ждут нападения. Это хорошо. Это очень хорошо.»
Он посмотрел на экран.
Спасение семьи от бандитов — 200–600 секунд (в зависимости от сложности).
«Двести секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»
Он сделал шаг вперёд.
* * *
Всё произошло быстро.
Он использовал секунды. Микродозы. Только микродозы. Ускорился. Уклонился. Ударил. Меч вошёл в бок первого бандита. Глубоко. Тот упал. Второй обернулся. Слишком поздно. Хоумлендер ударил снова. Третий попытался встать. Не успел.
Четвёртый, пятый, шестой — они умирали быстро. Слишком быстро для пьяных, слишком медленно для него. Он чувствовал, как секунды уходят. Как банк тает. Как сила утекает сквозь пальцы.
«Ещё. Ещё. Ещё секунду. Только одну.»
Последний бандит упал. Хоумлендер стоял над ним. Тяжело дыша. Меч в руках. Кровь на клинке. Кровь на руках. Кровь на лице.
Он посмотрел на женщину. Она смотрела на него. Широко раскрытыми глазами. Полными ужаса. И чего-то ещё. Чего-то, что он не мог назвать. Восхищение. Благодарность. Надежда.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Идёмте, — сказал он. — Я отведу вас домой.
Женщина встала. Медленно. Неуверенно. Пошла за ним. Дети — следом.
Хоумлендер вышел на дорогу. Посмотрел на экран.
Спасение семьи от бандитов — 420 секунд.
«Четыреста двадцать. Это уже что-то. Это уже много.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
Но потом он посмотрел на общий запас.
Общий запас времени: 17 минут 12 секунд.
«Я потратил тридцать секунд. Тридцать жалких секунд. И всё равно у меня осталось меньше, чем было. Я копил три месяца. Три месяца. И всё равно — меньше, чем было.»
Он стиснул зубы. Продолжил идти.
«Терпение. Терпение. Я умею ждать.»
* * *
Он вернулся в замок к вечеру.
Женщина — с ним. Дети — с ней. Живые. Невредимые. Муж — тот самый, что пришёл утром, — бросился к ним. Обнял. Заплакал. Посмотрел на Хоумлендера. В его глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.
Хоумлендер смотрел на него. Улыбался. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.
Он улыбался шире.
* * *
Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Он думал о бандитах. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о женщине. О её глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.
Он думал о семье. Об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.
Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.
Он думал о будущем.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Глава 3. Вкус превосходства
Ночь была холодной. Ветер бил в окно, гнал по двору сухие листья, и в этой холодной суете не было ничего, что могло бы успокоить. Хоумлендер лежал на кровати, не раздеваясь, глядя в потолок. Он не спал. Последнее время он почти не спал. Сон приходил короткими провалами, по часу, по два, и всегда — без сновидений, как будто эта жизнь не желала давать ему даже иллюзий.
Семнадцать минут двенадцать секунд.
Он снова и снова возвращался к этому числу. Три месяца. Восемьдесят с лишним дней. Сотни добрых дел. И всё, что у него было, — жалкие семнадцать минут. А сегодня он потратил тридцать секунд. Тридцать секунд, которые должны были лежать в банке, лежать и ждать. Он потратил их на бандитов, на семью, на женщину с детьми, и сделал это, потому что иначе было нельзя, потому что без этого — без этих сорванных секунд, без этой утекающей силы — он бы умер там. По-настоящему умер. Один раз он уже умирал, и в этот раз он не хотел повторять.
Но злость не уходила. Она сидела внутри, как заноза, и гноилась. Злость на себя. Злость на этот мир. Злость на эту слабую, дрожащую, хрупкую оболочку, которая теперь была его телом.
Он сел на кровати. Поставил локти на колени, сжал виски. Дышал медленно, считая вдохи и выдохи — один, два, три, четыре. Это всегда помогало. Всегда. В прежней жизни он сдерживал себя так, что иногда удивлялся, как его голова ещё не лопнула от напряжения. Здесь всё было иначе. Здесь не было камер, не было публики, не было рейтингов и советов директоров. Здесь был только он — и его собственная ненависть, которая копилась с каждым днём.
Он уже почти вернул дыхание в норму, когда дверь открылась без стука.
Каэл.
Хоумлендер не обернулся. Он просто замер, слушая, как брат входит в комнату. Шаги легкие, уверенные, такие, какими ходят люди, привыкшие, что им ничего не может угрожать. Он слышал, как Каэл остановился у кровати, как усмехнулся — тихо, почти незаметно, но в этой тишине этот звук был как удар хлыста.
— Не спишь, — сказал Каэл. Не вопрос. Утверждение.
