Но под злостью — что-то ещё. Что-то тихое. Что-то, что отец не хотел показывать. Гордость. Запретная. Горькая. Поздняя.

Хоумлендер увидел это. Он всегда видел.

«Ты злишься. Я знаю. Потому что я забрал твою славу. Потому что я — лучше тебя. Потому что я — тот, кем ты никогда не был. Но ты также… гордишься. Где-то глубоко. Потому что я — твоя кровь. Твой сын. Твоя плоть. И если я умею то, чего не умеешь ты — значит, что-то в тебе есть. Что-то, что ты проглядел. И это… это тебя бесит. И это тебя… радует. Одновременно.»

Он кивнул отцу. Коротко. Сдержанно.

Отец не ответил. Отвернулся. Ушёл с помоста.

Хоумлендер остался. Смотрел на солдат. На их лица. На их веру. На их страх — который теперь стал чем-то другим. Чем-то, что можно использовать.

«Пять дней. Через пять дней мы выступим. И я буду там. На фронте. Среди смерти. Среди боли. Среди отчаяния. И я буду копить. Спасать. Убивать. Строить. Я буду становиться сильнее. Гораздо сильнее. И когда всё кончится… когда демоны уйдут, а люди выживут… они будут знать. Все. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он улыбнулся. Широко. Голливудски.

Толпа взорвалась снова.

Ночью он стоял на балконе.

Смотрел на лагерь. На костры. На людей. На тех, кто завтра умрёт. На тех, кто выживет.

Селина спала в его комнате. Или не спала — он не знал. Она не выходила. Не приходила. Просто была там. Рядом. Как всегда.

Он посмотрел на экран.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.

Шесть часов. Пока — шесть. Но это изменится. Скоро. Очень скоро.

«Война. Настоящая война. Демоны. Смерть. Кровь. Хаос. И — возможность. Огромная возможность. На войне — больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне — больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. И чем больше отчаяния — тем больше спасённых. Тем больше часов. Тем больше силы.»

Он смотрел в темноту. Долго. Молча.

«Отец поведёт их. Он думает, что он — командир. Но они пойдут за мной. Не за ним. Потому что он говорит им о долге. А я — о них. Потому что он говорит им, что они — солдаты. А я — что они — люди. И это… это делает меня сильнее. Всегда.»

Он ушёл с балкона.

Завтра — сборы. Через пять дней — поход. А потом — война.

Армия герцога Ортвина выступила на рассвете пятого дня.

Хоумлендер ехал впереди — не рядом с отцом, но и не в обозе. Он выбрал место сам: сразу за головным отрядом, там, где его видели все. Солдаты, шагавшие за ним, смотрели на его спину. Солдаты, шедшие навстречу, смотрели на его лицо. Он знал это. Он чувствовал их взгляды — тёплые, полные веры. Это была та самая вера, которую он вдохнул в них на помосте. Она держалась. Она работала.

Селина ехала рядом. Молча. Иногда — оглядывалась на растянувшуюся колонну: десять тысяч человек, четыре сотни телег, кони, повозки, знамёна. Всё это ползло по размокшим дорогам на восток, как огромный зверь, которого ведут на убой.

«Десять тысяч. Десять тысяч жизней. И каждая — час. Каждая — возможность. Я буду спасать их. Многих. Не всех — но многих. И каждый спасённый — это время. Время, которое сделает меня сильнее.»

Он смотрел вперёд. На восток. Туда, где горели города. Туда, где шла война.

А далеко позади, на дороге, ведущей из Вейлгарда, шёл человек.

Он не ехал. У него не было коня. Он просто шёл — по грязи, по камням, по размокшим полям. Одет в рваньё, снятое с трупа. В руке — кусок железа. Не меч. Не топор. Просто длинный, тяжёлый, погнутый прут арматуры. Обмотанный тряпкой на одном конце, чтобы не скользил в ладони.

Он шёл уже много дней. Не спал почти. Ел что попало — коренья, ягоды, куски хлеба, отобранные у тех, кто не успел убежать. Пил из луж. Не жаловался. Он никогда не жаловался.

Звали его Билли бутчер.

Пов-Вот я снова здесь, под этим ёбаным небом, которое ни хрена не отличается от того, под которым я подох.

Я помню, как умер. Помню каждую секунду. Башня. Пожарная система. Вирус в трубах. Этот маленький ублюдок Хьюи с пистолетом. Я тогда увидел Ленни. Моего брата. Мёртвого. В его лице. И на секунду — всего на секунду — я замер. А Хьюи выстрелил.

Я умер у него на руках. Сказал ему, что он всё сделал правильно. Что у него не было выбора. И это была правда. Единственная правда, которую я сказал за долгое время. Хьюи остался собой. Несмотря на всё, что я с ним делал. Несмотря на то, что я пытался из него слепить. Он остался собой. Маленький, напуганный, добрый кусок дерьма. И это… это было хорошо. Впервые за долгое время что-то было хорошо.

А потом — темнота.

Я не ждал рая. Не ждал ада. Я вообще ни хрена не ждал. Думал — всё. Конец. Наконец-то. Пятнадцать лет я гонялся за одним человеком. Пятнадцать лет я жил только ради того, чтобы увидеть, как он сдохнет. И я это сделал. Я ударил его ломом в череп. Я видел, как свет ушёл из его глаз. Я видел, как он сдох. И тогда… тогда я остался пустым.

Не было смысла. Не было цели. Бекка мертва. Ленни мёртв. Хоумлендер мёртв. Хьюи… Хьюи был жив, но он был не мой. Он никогда не был мой. Он был свой. И он остался собой. А я — я был никем. Кусок дерьма, который сделал своё дело и больше никому не нужен.

Так что да. Я умер. И был рад этому.

Только вот хуй там.

Я очнулся.

Не в раю. Не в аду. В какой-то ёбаной канаве, на краю дороги, в теле какого-то бродяги. Грязного, вшивого, с разбитым лицом и переломанными рёбрами. Я не знал, кто он. Не знал, как он здесь оказался. Не знал, почему я в нём. Я просто лежал, смотрел в серое небо и думал: какого хрена?

Первые дни я не понимал ни черта. Где я? Что это за место? Почему тут всё как в ёбаном средневековье — каменные дома, лошади, люди с мечами? Я думал, что сошёл с ума. Или что это ад такой. Или что это сон. Кошмар. Что-то.

Я брёл. Куда — не знал. Просто шёл. Без цели. Без смысла. Как животное. Как кусок дерьма, который не знает, зачем он существует. Я даже не хотел жрать. Не хотел пить. Я хотел просто… закончиться. Раствориться. Исчезнуть.

А потом я услышал это.

В трактире. Каком-то захудалом, на краю деревни, где я украл кусок хлеба. Там сидели люди. Крестьяне. Пили. Говорили. И один из них — старик, пьяный в стельку, — сказал:

— А я вам говорю, видал сам! Парень летал! Прямо над городом! И глаза у него горели красным! Как два солнца! И он жёг этих тварей! Прямо взглядом! Из глаз!

Я замер.

Я стоял в дверях, с куском хлеба в руке, и не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог думать.