Он замолчал. Сжал кулаки.
— Я — не слабый, — сказал он тихо. — Я — не бездарь. У меня есть Аура. У меня есть меч. Я могу сражаться. Я могу убивать. Я могу быть там. Но отец… — он запнулся, — отец оставляет меня. Как ребёнка. Как того, кого нужно беречь. Потому что он думает, что я не справлюсь. Потому что он думает, что я — не ты.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он боится. Но не только меня. Он боится, что его считают слабым. Что его считают недостаточно хорошим. Что его считают вторым. Он хочет быть первым. Он хочет быть мной. Или тем, кем он меня считает. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я — не тот, кем он хочет быть. Он не знает, что быть мной — это проклятие.»
— Ты остаёшься, потому что ты нужен здесь, — сказал он. — Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. Это — не наказание. Это — долг.
Каэл посмотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице сломалось. Он отвернулся. Посмотрел в окно.
— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты никогда не понимал.
Хоумлендер смотрел на его спину. Молча.
«Он прав. Я не понимаю. Я не понимаю, каково это — быть вторым. Каково это — быть тем, кого берегут. Каково это — хотеть быть первым и знать, что никогда им не станешь. Я не понимаю, потому что я всегда был первым. Или — я всегда думал, что я первый. А он… он всегда был вторым. После меня. После того, кем он меня считал.»
— Может быть, — сказал он. — Но я знаю одно. Война — это не слава. Это смерть. И если ты остаёшься — это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты — тот, кому доверяют. Тот, на кого полагаются. Это… это тоже сила.
Каэл не ответил. Стоял. Смотрел в окно.
Хоумлендер постоял ещё немного. Потом — ушёл.
* * *
Вечером он вышел к солдатам.
Лагерь стоял за стенами поместья — на полях, которые обычно пустовали. Десять тысяч человек. Палатки. Костры. Лошади. Оружие. Дым. Гул. Страх.
Он вышел на помост — невысокий, сколоченный из досок, — и остановился. Рядом с отцом. Чуть позади. Как подобает сыну.
Отец говорил первым.
Он вышел вперёд. Высокий. Прямой. Холодный. Поднял руку — и гул стих. Десять тысяч человек замолчали. Смотрели на него. Ждали.
— Солдаты, — сказал он. Голос ровный. Громкий. Чёткий. — Вы знаете, зачем вы здесь. Демоны прорвали границу. Три города пали. Тысячи людей мертвы. Король призвал нас. Мы идём на восток.
Он помолчал. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого.
— Я не буду говорить вам, что это будет легко. Это будет тяжело. Многие из вас не вернутся. Но те, кто вернётся — вернутся с честью. С победой. С сознанием того, что они защитили свои дома. Свои семьи. Свои земли.
Он снова помолчал.
— Мы выступаем через пять дней. Готовьтесь. Отдыхайте. Молитесь, если хотите. Но помните: дисциплина — это жизнь. Тот, кто побежит — умрёт. Тот, кто ослушается — умрёт. Тот, кто предаст — умрёт. Это не угроза. Это факт.
Он опустил руку. Отступил. Толпа молчала. Потом — загудела. Тихо. Неуверенно. Страх не ушёл. Страх остался. Просто теперь он был спрятан глубже. Под дисциплиной. Под долгом. Под приказом.
Хоумлендер смотрел на них. Молча.
«Он сказал правильно. Всё правильно. Дисциплина. Долг. Честь. Но этого мало. Этого всегда мало. Люди не идут на смерть из-за долга. Они идут из-за страха. Или из-за любви. Или из-за веры. Он дал им страх. Я дам им веру.»
Он шагнул вперёд.
Отец посмотрел на него. Удивлённо. Но не остановил. Не мог — не перед солдатами. Не мог показать, что не контролирует сына.
Хоумлендер вышел на край помоста. Посмотрел на десять тысяч человек. На их лица. На их глаза. На их страх.
Он не поднял руку. Не стал ждать тишины. Он просто заговорил — тихо, так, что пришлось вслушаться.
— Я знаю, что вы чувствуете.
Тишина. Настоящая. Полная. Десять тысяч человек замерли.
— Вы боитесь. Это нормально. Я тоже боюсь. Я боюсь того, что ждёт нас на востоке. Боюсь боли. Боюсь смерти. Боюсь того, что не вернусь. Боюсь того, что вернусь — но не таким, как был.
Он помолчал. Посмотрел на них.
— Я не буду говорить вам, что страх — это слабость. Это ложь. Страх — это то, что делает нас людьми. Страх — это то, что заставляет нас бежать. Или — стоять. Выбор всегда за вами. Всегда. Даже когда кажется, что выбора нет — он есть. И этот выбор — самое важное, что у вас есть.
Он шагнул ближе к краю.
— Я не буду говорить вам о долге. О чести. О короле. Это слова. Красивые слова. Но они ничего не значат, когда ты стоишь один, в темноте, и слышишь, как к тебе идёт что-то, чего ты не можешь убить. В этот момент ты думаешь не о короле. Не о чести. Не о долге. Ты думаешь о доме. О жене. О детях. О матери. О том, что ты никогда не скажешь им, что любишь их. Потому что не успеешь.
Он замолчал. Долго. Очень долго.
— Я иду на войну не за короля. Не за герцога. Не за земли. Я иду за вас. За каждого из вас. За ваши дома. За ваши семьи. За ваши жизни. Потому что вы — не пушечное мясо. Вы — люди. Вы — чьи-то сыновья. Чьи-то мужья. Чьи-то отцы. И я не позволю, чтобы вас убили. Не позволю, чтобы ваши дети остались без отцов. Не позволю, чтобы ваши жёны стали вдовами.
Он посмотрел на них. Прямо. Открыто. Так, как смотрел на толпу в Вейлгарде. Так, как умел.
— Я буду с вами. Не в тылу. Не за стенами. Впереди. Рядом. Всегда. Я не пошлю вас туда, куда не пойду сам. Я не оставлю вас. Я не брошу вас. Я буду драться за вас. До конца. До последнего вздоха. Потому что вы — мои. И я — ваш.
Он замолчал.
Тишина.
А потом — голос. Один. Где-то в задних рядах. Молодой. Дрожащий.
— Даниэль!
И ещё один. И ещё. И ещё.
— Даниэль! Даниэль! Даниэль!
Десять тысяч человек. Все сразу. Имя. Его имя. Не герцога. Не короля. Его.
Хоумлендер стоял на помосте. Смотрел на них. Улыбался. Не для зрителей. Для себя.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Вера. Настоящая. Они верят мне. Они идут за мной. Не за отцом. Не за королём. За мной. И это… это лучше, чем сила. Лучше, чем лазеры. Лучше, чем полёт. Это — то, что делает меня богом.»
Он обернулся. Посмотрел на отца.
Тот стоял. Смотрел. Молча. И в его глазах было что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Злость. Глухая, старая, отцовская. Потому что это — его армия. Его люди. Его слава. А они смотрят на мальчишку. На того, кого он считал ошибкой.
