— Три города, — сказал гонец. — Может, больше. Связь с востоком прервана. Мы знаем только то, что успели сообщить беженцы. Демоны идут вглубь. Они не останавливаются. Они не берут пленных. Они убивают всех.
— Сколько их?
— Не знаем. Много. Очень много. Говорят, Разлом открылся на несколько лиг. Они выходят оттуда. Постоянно. Как вода из пробитой плотины.
Отец кивнул. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.
— Ты слышал, — сказал он.
— Слышал, — сказал Хоумлендер.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
Пауза.
Отец смотрел на него. Изучающе. Как всегда. Как купец, который оценивает товар. Но что-то в его взгляде было другое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Может, вопрос. Может, ожидание. Может, что-то ещё.
— Я собираю армию, — сказал отец. — Десять тысяч. Все силы дома. Все гарнизоны. Всех, кто может держать оружие. Мы выступаем через пять дней.
Он помолчал.
— Ты пойдёшь со мной?
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он спрашивает. Он действительно спрашивает. Не приказывает. Не требует. Спрашивает. Как будто я — равный. Как будто я — тот, чьё мнение имеет значение. Он изменился. Или — он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю.»
Он не ответил сразу. Посмотрел на Селину. Она стояла в дверях — он не заметил, когда она пришла. В белом плаще. С мечом на поясе. С лицом, которое он знал. Тем самым. Палладинским. Тем, которое не оставляло выбора.
Она посмотрела на него. Прямо. Открыто.
— Я иду, — сказала она. Просто. Без вопроса. Без сомнения. — Орден присягал защищать мир от тьмы. Демоны — это тьма. Моё место — там.
Она помолчала. Посмотрела ему в глаза.
— Ты пойдёшь?
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она идёт. Уходит. Без меня, если я не пойду. И я… я не хочу, чтобы она ушла. Не потому, что она мне нужна. А потому, что… потому что она — мой якорь. Мой щит. Та, перед кем я держу маску. Без неё я… я не знаю, что я. Я не знаю, кем я стану.»
И в этот момент экран вспыхнул.
Новое задание.
Цель: восточный фронт. Война с демонами.
Задача: присоединиться к войску. Спасать жизни. Защищать людей.
Награда: время использования сверхспособностей за каждое спасение.
Особое условие: на фронте доступ к заданиям увеличен. Масштаб возможностей — максимальный.
Причина: массовая гибель людей. Предотвращение геноцида.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Вот оно. Вот подтверждение. Система хочет, чтобы я шёл. Система знает, что там — больше возможностей. Больше боли. Больше отчаяния. Больше спасённых. Больше часов. Сотни часов. Может, тысячи. На войне — всё по-другому. На войне — я могу стать по-настоящему сильным. По-настоящему.»
Он поднял глаза. Посмотрел на отца. Потом на Селину. Потом снова на отца.
— Да, — сказал он. — Я иду.
* * *
Дальше — сборы.
* * *
Отец не терял времени. Через час после указа гонцы уже скакали по всем деревням и гарнизонам дома Ортвинов. Через два — начали приходить первые отряды. Гвардейцы в тёмных доспехах. Ополченцы в кожаных куртках, с топорами и вилами. Наёмники — кто с мечом, кто с луком, кто с чем придётся. Люди шли со всех сторон. Молодые. Старые. Испуганные. Злые. Решительные. Разные.
Хоумлендер смотрел на них из окна. Молча. Считал.
«Десять тысяч. Десять тысяч человек. Каждый — чья-то жизнь. Чья-то семья. Чья-то история. Каждый — потенциальный час. Потенциальная секунда. Потенциальная сила. Я спасу их. Не всех — не смогу. Но многих. И каждый спасённый — это время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое делает меня сильнее.»
Он отошёл от окна. Посмотрел на Селину. Она собирала сумку. Медленно. Аккуратно. Проверяла каждый шов. Каждый ремень. Каждое лезвие. Палладинская привычка: оружие — это жизнь. Она не оставляла ничего на волю случая.
— Ты уверена? — спросил он.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— В чём?
— В том, что хочешь идти. Это… это война. Настоящая. Не подземелье. Не разбойники. Демоны. Ты можешь… — он помолчал, — ты можешь не вернуться.
Она смотрела на него. Долго. Молча. А потом — улыбнулась. Слабо. Но искренне.
— Я — палладин, — сказала она. — Я знала, что могу не вернуться, когда принимала обет. Я знала это каждый день, когда выходила на бой. Я знала это в подземелье. И я знаю это сейчас.
Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него.
— Но я не боюсь. Потому что я не одна. Ты идёшь со мной.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
«Она думает, что я иду ради неё. Что я — её защита. Что я — тот, кто спасёт её. Она ошибается. Я иду ради часов. Ради силы. Ради возможности. Но… почему-то, когда она говорит это, что-то внутри сжимается. Что-то, что не хочет, чтобы она ошиблась. Что-то, что хочет быть тем, кем она меня считает.»
— Да, — сказал он. — Иду.
Она кивнула. Улыбнулась. Вернулась к сумке.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — вышел.
* * *
Он нашёл Каэла в галерее.
Тот стоял у окна. Один. Смотрел во двор. На солдат. На отряды, которые прибывали один за другим. На людей, которые шли на войну. Без него.
Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел. Молча.
«Он остаётся. Отец оставил его. Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. И это — он. Идеальный сын. Сильный. Талантливый. Будущий. И он остаётся здесь. Смотреть. Ждать. Бояться.»
Он подошёл. Встал рядом. Посмотрел в окно. На то же, что и брат.
— Ты хотел пойти, — сказал он. Не вопрос.
Каэл вздрогнул. Посмотрел на него. В его глазах — страх. Тот самый. Привычный. Но под ним — что-то ещё. Что-то, чего Хоумлендер не ожидал. Обида. Горечь. Злость.
— Какая разница, — сказал Каэл. Голос ровный, но в нём дрожала что-то. — Отец решил. Я остаюсь.
— Ты не согласен с ним.
— А ты? — Каэл посмотрел на него. Прямо. Впервые за всё время — прямо. — Ты согласен? Ты думаешь, что я должен остаться? Сидеть здесь, пока ты идёшь на войну? Пока ты сражаешься? Пока ты становишься героем?
