Отец смотрел на него внимательно. Очень внимательно.

— Глупо, — повторил он. — Это всё, что ты можешь сказать?

Хоумлендер посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.

— Да, — сказал он. — Это было глупо. И я больше не буду.

Тишина.

Мать смотрела на него широко раскрытыми глазами. Брат хмурился, пытаясь понять, что происходит. Отец… отец смотрел на него так, как будто видел впервые.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Недоумение. Они не понимают. Они ждали сломленного мальчика. А получили что-то другое. Что-то, чего они не могут объяснить.»

— Хорошо, — сказал отец наконец. — Тогда начнём сначала. Завтра ты возобновишь тренировки. С мечом. С Аурой. Как и раньше.

Хоумлендер кивнул.

— Конечно, — сказал он.

Брат фыркнул. Тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали.

— Отец, — сказал он, — зачем? Он всё равно не сможет. Он никогда не сможет. У него нет Ауры. У него нет ничего. Зачем тратить время?

Отец не ответил. Он смотрел на Хоумлендера. Ждал.

Хоумлендер посмотрел на брата. Улыбнулся. Той же мягкой, вежливой улыбкой.

— Может быть, — сказал он. — А может быть, и нет.

Брат открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.

— Достаточно, — сказал он. — Решено. Завтра. Тренировочный зал. Рассвет.

Он встал. Высокий, прямой, холодный. Посмотрел на Хоумлендера в последний раз — долго, изучающе — и вышел.

Мать поднялась следом. Она посмотрела на него с той же жалостью, что и служанка. Но в этот раз в её глазах было что-то ещё. Что-то похожее на страх. Она быстро вышла.

Брат остался. Он смотрел на Хоумлендера через стол. Улыбка вернулась на его лицо. Но теперь в ней было что-то другое. Настороженность. Как будто он почувствовал что-то. Что-то, чего не мог назвать.

— Что бы ты ни задумал, — сказал он тихо, — у тебя ничего не выйдет. Ты — никто. Ты всегда был никем. И всегда будешь.

Хоумлендер посмотрел на него.

Долго.

А потом улыбнулся.

— Посмотрим, — сказал он.

Брат фыркнул. Встал. Вышел.

Хоумлендер остался один в большом зале.

Он сидел неподвижно. Смотрел на свои руки. Слушал, как тикает где-то в глубине дома старый механизм — единственный звук в этой тишине.

«Тренировки. Меч. Аура. Они хотят, чтобы я снова попытался. Снова упал. Снова доказал, что я — ошибка.»

Он медленно встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор. Слуги ходили туда-сюда. Кто-то чистил лошадей. Кто-то носил воду. Обычная жизнь. Жалкая. Смертная.

«Аура. Здесь всё решает Аура. Но у меня её нет. У меня нет ничего. Только секунды. Жалкие секунды, которые я должен зарабатывать, спасая кошек.»

Он посмотрел на экран. Тот всё ещё висел перед глазами. Мягко светился голубым.

Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.

«Хорошо. Значит, будем спасать кошек. Будем возвращать пропавших собак. Будем помогать старикам. Будем улыбаться. Будем кивать. Будем ждать.»

Он отвернулся от окна.

«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»

Он вышел из зала. Медленно. Спокойно. Как человек, который знает, куда идёт.

Ночь была холодной.

Он лежал на узкой кровати в своей комнате. Смотрел в потолок. Слушал, как ветер воет за окном. Думал.

Он думал о Бутчере. О ломе. О том, как металл вошёл в череп. О том, как сила ушла. О том, как он умер — не в бою с равным, не от руки бога, а от удара мужика с ломом. Унизительно. Смешно. Жалко.

Он думал о Кимыко. О взрыве. О том, как его тело, всегда неуязвимое, вдруг стало мягким. Слабым. Человеческим. Он думал о том, что чувствовал в тот момент. Не страх смерти. Что-то хуже. Беспомощность. Он, бог, был беспомощен. Как тот мальчик на краю обрыва.

Он думал о новом теле. Слабом. Больном. Хрупком. О том, как оно болит. Как оно устаёт. Как оно дрожит. О том, что он теперь смертен. По-настоящему смертен. Один удар. Одна болезнь. Одна случайность — и всё.

Он думал об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.

Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.

Он думал о будущем.

«Я буду копить. Медленно. Тихо. Я буду спасать кошек. Возвращать собак. Помогать старикам. Я буду улыбаться. Кивать. Быть вежливым. Я буду играть роль идеального сына. Идеального героя. Пока.»

Он закрыл глаза.

«А потом… потом я покажу им всем. Покажу отцу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу брату, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу слугам, что значит шептаться за моей спиной. Покажу всем.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он повернулся на бок. Закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.

Утро началось с боли.

Он проснулся от того, что всё тело ломило. Лёгкие горели. Голова кружилась. Он лежал несколько минут, не двигаясь, привыкая к новым ощущениям. К этому телу. К этой слабости.

«Это не смертельно. Это просто боль. Я могу терпеть боль. Я терпел её всю жизнь.»

Он встал. Медленно. Опираясь на стену. Подошёл к тазу с водой, стоящему на табурете. Умылся. Ледяная вода обожгла лицо, но это помогло. Голова стала яснее.

Он посмотрел на своё отражение в мутной воде. Чужое лицо. Бледное. Усталое. Но в глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Холод. Расчёт. Терпение.

«Сегодня тренировка. Со мечом. С Аурой. Они будут смотреть. Ждать, что я упаду. Снова.»

Он оделся. Простую рубаху, штаны, сапоги. Взял меч. Тяжёлый. Непривычный. Но он держал его уверенно. Как человек, который знает, что делает.

В дверь постучали.