Он сжал кулаки. Медленно. Почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Больно. По-настоящему больно. Тело отзывалось на боль так, как никогда не отзывалось его прежнее тело. Оно было живым. Хрупким. Человеческим.
«Улыбайся. Кивай. Будь вежливым. Они ничего не значат. Никто из них ничего не значит. Просто… пока.»
Он заставил себя разжать кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
В этот момент перед глазами появилось что-то.
Полупрозрачный экран. Прямоугольный, с ровными краями, висящий в воздухе на расстоянии вытянутой руки. На нём — текст. Чёткий, светящийся мягким голубым светом.
Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.
Спасение кошки с дерева — 1 секунда.
Поиск пропавшего питомца — 3–5 секунд.
Время накапливается. Можно тратить частями. Можно копить.
Хоумлендер смотрел на экран.
Долго.
Очень долго.
А потом внутри него что-то щёлкнуло. Что-то холодное, расчётливое, знакомое. То самое, что позволяло ему годами носить маску идеального героя, улыбаться в камеры, говорить правильные слова, пока внутри всё горело от желания разорвать этих жалких людишек на куски.
«Добрые поступки? Серьёзно? Мне, Хоумлендеру, предлагают копить секунды силы, спасая кошек? Это даже не оскорбление. Это… анекдот.»
Он почти улыбнулся. Почти.
«Но правила есть правила. Я всегда умел играть по правилам… пока они мне выгодны.»
Он встал с табурета. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил их держать. Подошёл к стене. Снял меч с крюка. Тяжёлый. Непривычно тяжёлый для его нового тела. Он вытащил клинок из ножен — простой, без гравировки, с ровным лезвием и потемневшей от времени гардой.
«Меч. Аура. Сила. Здесь всё решает сила. А у меня её нет. Пока нет.»
Он посмотрел на экран снова.
«Секунды. Всего лишь секунды. Но я возьму их. Каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»
Он вложил меч обратно в ножны. Медленно. Аккуратно. Так, как делал всё, что имело значение.
Дверь открылась.
Он обернулся.
На пороге стояла женщина. Немолодая, с усталым лицом и мозолистыми руками. Служанка. Она смотрела на него с выражением, которое он уже видел в памяти мальчика. Жалость. Привычная, затёртая, как старые башмаки. Жалость с примесью раздражения.
— Милорд, — сказала она. Голос ровный, без тепла. — Ваш отец желает вас видеть. В большом зале. Немедленно.
Хоумлендер посмотрел на неё.
Внутри всё кипело. Эта женщина. Эта жалкая, ничтожная служанка. Она смотрела на него как на больного щенка. Как на что-то, что нужно терпеть, но не уважать. Она даже не пыталась скрыть это. Зачем? Он же слабак. Бездарь. Ошибка.
«Улыбайся.»
Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Конечно, — сказал он. Голос всё ещё хриплый, но он заставил его звучать спокойно. — Передай отцу, что я сейчас приду.
Служанка моргнула. Что-то в её лице изменилось — на долю секунды. Удивление? Настороженность? Он не понял. Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.
Хоумлендер снова остался один.
Он подошёл к окну. Маленькому, с мутным стеклом. Посмотрел наружу.
Мир был… странным. Каменные стены, черепичные крыши, узкие улочки. Вдалеке — поля, тёмные от дождя. Лес на горизонте. Небо — серое, тяжёлое, как и всё вокруг. Люди ходили по улицам — крестьяне, слуги, торговцы. Обычные. Жалкие. Смертные.
«Это мой мир теперь. Мир, где сила решает всё. Мир, где меня считают слабаком.»
Он посмотрел на своё отражение в мутном стекле. Чужое лицо. Молодое, бледное, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Волосы — тёмные, давно не стриженные. Глаза — серые, тусклые. Ничего особенного. Ничего от Хоумлендера.
«Пока ничего.»
Он отвернулся от окна. Поправил одежду — простую, грубую, без украшений. Сделал шаг к двери. Остановился.
«Они будут смотреть на меня. Все. Отец. Мать. Брат. Слуги. Они будут ждать, что я снова упаду. Снова покажу свою слабость. Снова докажу, что я — ошибка.»
Он положил руку на дверную ручку.
«Пусть ждут. Я умею ждать. Я умею улыбаться. Я умею быть тем, кем они хотят меня видеть. Пока.»
Он открыл дверь.
«А потом… потом я покажу им, что такое настоящий Хоумлендер.»
* * *
Большой зал был именно таким, как он помнил из чужой памяти. Высокие потолки, тёмные каменные стены, длинный дубовый стол, за которым сидели трое. Отец — во главе. Мать — слева. Брат — справа.
Отец. Герцог. Высокий, седой, с холодными серыми глазами и прямой спиной. Он не встал, когда Хоумлендер вошёл. Только посмотрел. Взгляд тяжёлый, как камень. Оценивающий. Разочарованный.
Мать. Женщина с усталым лицом и потухшими глазами. Она посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Слишком быстро. Как будто не могла выдержать. Как будто смотреть на него было больно.
Брат. Юноша лет семнадцати. Широкие плечи, уверенная осанка, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём. На поясе — меч с золочёной рукоятью. И в глазах — та самая искра. Аура. Он смотрел на Хоумлендера с лёгкой улыбкой. Снисходительной. Привычной.
— Сел, — сказал отец. Голос низкий, ровный. Без эмоций.
Хоумлендер сел. Медленно. Спокойно. На дальнем конце стола, как и ожидалось. Он не смотрел в глаза никому из них. Пока.
— Ты отсутствовал три дня, — продолжил отец. — Слуги нашли тебя у реки. Без сознания. Врач сказал — переохлаждение. Истощение. И… — он замолчал на секунду, — следы падения.
Хоумлендер молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Тонкие пальцы. Шрамы. Мозоли.
— Ты пытался убить себя, — сказал брат. Не вопрос. Утверждение. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. — Опять.
Мать вздрогнула. Отец не пошевелился.
Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.
«Ты смотрел на меня сверху вниз, братец. Ты думал, что я — ошибка. Что ты — будущее этого дома. Как мило. Сейчас ты ещё улыбаешься. Скоро ты перестанешь.»
Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Прости, — сказал он. — Это было… глупо.
Брат моргнул. Улыбка застыла на его лице. Он явно ожидал другого. Слёз. Истерики. Оправданий. Чего угодно, кроме этого спокойного, ровного голоса.
