И он копил.

Каждый день — новые добрые дела. В деревнях, через которые он проезжал, — спасённые кошки, возвращённые собаки, помощь старикам, помощь детям. На дорогах — защита от бандитов, помощь путникам, спасение заблудившихся. В городах — мелкие услуги, за которые платили улыбкой, а не монетой.

Он делал это тихо. Незаметно. Не привлекая к себе внимания. Улыбался. Кивал. Был вежливым. Идеальным. Святым.

«Каждая спасённая кошка — секунда. Каждый возвращённый ребёнок — минута. Каждая помощь — время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое я храню, как скупец хранит золото.»

Он не использовал силы. Почти не использовал. Только микроскопические дозы — когда нужно было поднять что-то слишком тяжёлое, когда нужно было ускориться, чтобы успеть, когда нужно было удержать равновесие на краю. Никто не замечал. Никто не должен был замечать.

Он копил. Медленно. Тихо. Упорно.

И к концу четвёртого месяца, когда на горизонте наконец показались стены города — большого, шумного, полного людей, — он сел на обочине дороги, закрыл глаза и вызвал экран.

Общий запас времени: 1 час 3 минуты 17 секунд.

Час. Один час. Шестьдесят три минуты. Три тысячи восемьсот секунд.

Он смотрел на это число долго. Очень долго.

«Час. Я потратил четыре месяца. Четыре месяца добрых дел. Четыре месяца унижений. Четыре месяца притворства. И всё, что у меня есть, — один час силы. Один жалкий час.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя. Горько. Тяжело. Но с чем-то похожим на удовлетворение.

«Но это больше, чем было. Гораздо больше. И это только начало. Я буду копить дальше. В этом городе. В городе авантюристов. Здесь больше возможностей. Больше добрых дел. Больше шансов. Больше силы.»

Он встал. Отряхнул пыль с одежды. Посмотрел на город. На стены, на башни, на дым, поднимающийся к небу. На людей, которые шли по дороге — такие же усталые, такие же грязные, такие же живые.

«Город авантюристов. Гильдия. Место, где собираются те, кто ищет приключений. Место, где можно найти работу. Место, где можно стать кем-то.»

Он поправил меч на поясе. Взял коня за уздечку. И пошёл вперёд. К воротам. К городу. К новой жизни.

«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он вошёл в город.

Утро в поместье герцога Ортвина началось не с петухов и не с привычного звона вёдер на кухне. Оно началось с крика.

Кричала Марта. Та самая служанка, что когда-то стучалась в дверь старшего сына с жалостью в глазах, а потом научилась стучаться с почтением. Она вошла в его комнату с кувшином воды — как делала каждое утро последние месяцы, — и замерла на пороге.

Комната была пуста.

Нет. Не просто пуста. Комната была разорена.

Стена — та самая стена, у которой стояла кровать, — зияла дырой. Камень выкрошился, обнажив грубую кладку и тёмную пустоту за ней. Осколки валялись по полу, крупные, как кулак, мелкие, как галька. На полу, у двери, темнело пятно. Марта не сразу поняла, что это, — а когда поняла, отшатнулась и выронила кувшин.

Вода разлилась по земляному полу, смешалась с пылью. Кувшин покатился и замер.

А в центре комнаты, на полу, лежал меч.

Точнее — то, что от него осталось. Лезвие расплавилось, скрутилось, обуглилось по краям. Рукоять, когда-то золочёная, почернела и потрескалась. Металл был ещё тёплым на ощупь — Марта не решилась проверить, но она видела, как от него поднимается тонкая струйка дыма.

Она стояла и смотрела. Долго. Потом развернулась и побежала.

Герцог Ортвин узнал обо всём через десять минут.

Он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто сидел за столом в своём кабинете, слушал сбивчивый доклад Марты, смотрел на неё холодными серыми глазами — и молчал. Марта запиналась, путалась, повторяла одно и то же. Дыра в стене. Пятно на полу. Расплавленный меч. Пустая кровать. И — ни следа старшего сына.

— Позовите Каэла, — сказал герцог, когда она закончила.

Марта убежала.

Герцог остался сидеть. Смотрел в окно. Думал.

«Ушёл. Взял коня и ушёл. Ночью. Никто не заметил. Никто не остановил.»

Он не чувствовал злости. Злость была роскошью, которую он не позволял себе уже много лет. Но что-то в нём шевельнулось — холодное, тяжёлое, как камень, упавший в воду. Что-то, что он не мог назвать словом.

Он вспомнил вчерашний разговор. Вспомнил свои слова — те самые, произнесённые ровным голосом, без эмоций. «Ты — не наследник. Ты — бесполезен. Я больше не буду тратить на тебя время». Он не сожалел о них. Они были правдой. Но теперь, глядя в окно, он впервые за много лет подумал о том, что бывает после правды. После того, как правда сказана и ничего не остаётся.

Дверь открылась. Вошёл лекарь — сутулый старик с седой бородой, вечно недовольным лицом и руками, которые всегда пахли травами.

— Господин, — сказал он. — Ваш сын…

— Знаю, — перебил герцог. — ранен?

Лекарь помолчал.

— Плечо сломано, — сказал он наконец. — Не трещина. Полный перелом. Ключица и сустав. Я вправил, что мог, но… — он покачал головой. — Кто-то схватил его. Очень сильно. Не просто схватил — сжал. Я видел такие повреждения раз в жизни. На войне. Когда человек попадает в пасть к твари.

Герцог не пошевелился.

— Сжал, — повторил он. — Одной рукой?

— Судя по следам — да, — сказал лекарь. — Одной. Правой.

Тишина. Герцог смотрел на лекаря. Лекарь смотрел в пол.

— Идите, — сказал герцог.

Лекарь ушёл.

Каэл сидел в своей комнате, в кресле у окна. Он не двигался. Не читал. Не смотрел в окно. Просто сидел, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и смотрел в одну точку на стене.

Плечо болело. Сильно. Лекарь дал ему настойку, но она почти не помогала. Боль пульсировала в такт сердцу, отдавала в шею, в спину, в зубы. Каждый вдох отзывался в ключице. Каждое движение — даже самое маленькое — заставляло его стискивать зубы.

Но боль в плече была ничем по сравнению с тем, что сидело внутри.

Страх.

Он не мог его выгнать. Не мог стряхнуть. Не мог забыть. Он закрывал глаза — и снова видел красный свет. Снова видел, как меч — его меч, его гордость, подарок отца на шестнадцатилетие, — расплавляется, скручивается, разлетается на куски от одного взгляда. Снова видел, как брат — слабый, жалкий, пустой брат — поднимает его одной рукой, как котёнка, и сжимает плечо так, что кости хрустят.