За столом сидели трое.

Отец. Во главе. Прямой, как всегда. Седой. С холодными серыми глазами. В тёмном камзоле, без украшений. Он не встал, когда двери открылись. Только поднял голову. Посмотрел. Долго. Молча.

Мать. Слева. Бледная. Тихая. С потухшими глазами и руками, сложенными на коленях. Она вздрогнула, когда двери открылись. Посмотрела на него. И — что-то в её лице изменилось. Что-то, чего он не мог назвать. Страх? Надежда? Что-то среднее?

Каэл. Справа. С перевязанным плечом — всё ещё. С лицом, которое побелело, как только он увидел брата. Рука Каэла дёрнулась — рефлекторно, к поясу, где раньше был меч. Но меча не было. Его расплавили. Он сам его расплавил. И Каэл это помнил. Он видел это в его глазах. Ужас. Тот самый ужас. Тот самый животный страх.

Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел на них. На всех троих. Медленно. Спокойно.

«Вот они. Вот моя семья. Отец, который сказал, что я — ошибка. Мать, которая отводила глаза. Брат, который обмочился от страха, глядя мне в глаза. Вот они. Все здесь. Все смотрят. Все ждут. Что я скажу. Что я сделаю. Как я себя поведу.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой. Той, которая работала всегда.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Я вернулся.

Тишина.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Настороженность. Оценка. И — где-то глубоко — что-то похожее на удивление.

Мать смотрела на него. Слёзы текли по её щекам. Молча. Она не вытирала их. Она не могла.

Каэл смотрел на него. И в его глазах был только страх. Чистый. Животный. Тот самый, который Хоумлендер видел в тот вечер. Когда держал его за плечо. Когда поднимал его одной рукой. Когда его глаза горели красным.

Хоумлендер обвёл их взглядом. Медленно. А потом — шагнул вперёд. В зал. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.

«Я здесь. Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»

Он подошёл к столу. Остановился. Посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.

— Отец, — сказал он. — Спасибо, что позвал.

И тогда — он обернулся. Протянул руку. Селина — она стояла в дверях, чуть позади, — шагнула вперёд. Взяла его руку. Встала рядом.

Хоумлендер посмотрел на семью. На отца. На мать. На брата. И улыбнулся шире.

— Позвольте представить, — сказал он. — Селина. Палладин ордена Серебряного Пламени. А-ранг. Моя спутница. Мой друг. И… — он помолчал, — мой якорь.

Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. Потом — на его семью. Прямо. Открыто. Без страха. Как палладин. Как А-ранг. Как та, кто не боится герцогов.

Отец смотрел на неё. Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар. Потом — перевёл взгляд на сына. На его руку, держащую руку женщины. На его лицо. На его глаза.

— Садись, — сказал он наконец. — Ешь. Потом — поговорим.

Хоумлендер кивнул. Он не сказал «спасибо». Не сказал «да, отец». Просто кивнул. Как равный. Как тот, кто принимает приглашение. И сел. За стол. Напротив отца. Селина — рядом с ним.

Он взял кубок. Отпил. Посмотрел на отца. Поверх края.

«Начинается. Игра. Большая игра. Он хочет что-то узнать. Хочет понять, кто я. Хочет решить, что со мной делать. Но он не знает. Не знает, с кем имеет дело. Он думает, что я — тот же мальчик. Тот же слабак. Тот же пустой. Он ошибается. И он узнает об этом. Скоро. Очень скоро.»

Он поставил кубок. Улыбнулся. Мягко. Тепло.

— Как вы? — спросил он. — Как дом?

Отец смотрел на него. Долго. Молча.

— Дом стоит, — сказал он. — А ты… ты изменился.

Хоумлендер кивнул. Медленно.

— Да, — сказал он. — Изменился.

Свечи горели неровно.

Их было двенадцать — по числу гостей, которых никогда не бывало, — и все они стояли в старом кованом канделябре посреди стола. Воск капал на дубовую столешницу, застывал лужицами, и никто не убирал. Слуги знали: за столом герцога не убирают, пока герцог не закончит. А герцог никогда не спешил.

Хоумлендер сидел напротив отца.

Это было странно — сидеть здесь. За этим столом. На этом месте. Раньше он сидел на дальнем конце. В самом конце. Там, где заканчивался свет от свечей и начиналась тень. Он помнил эту тень. Помнил, как она ложилась на его руки, на его тарелку, на его лицо. Помнил, как отец смотрел сквозь него — не на него, а именно сквозь, как будто за его спиной было что-то интереснее.

Теперь он сидел напротив. Лицом к лицу. И свечи горели между ними, и свет падал на обоих одинаково.

«Вот так. Теперь — вот так. Я — не на краю. Я — здесь. Напротив него. Как равный. Как тот, кто имеет право сидеть здесь. Потому что я и имею. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог.»

Он взял кубок. Отпил вина — тёмного, терпкого, из собственных погребов герцога. Медленно. Не торопясь. Он не хотел показать, что нервничает. Потому что не нервничал. Не должен был.

Селина сидела слева от него. Ровно. Спина прямая. Руки на столе — открыто, спокойно. Она не пила вино. Только воду. Палладинская привычка: не пить ничего, что затуманивает разум. Она смотрела на герцога — прямо, без страха. Так, как смотрят на равных.

Герцог смотрел на неё.

Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает лошадь перед покупкой. Потом перевёл взгляд на сына. На его кубок. На его позу. На его лицо.

— Ты пьёшь моё вино, — сказал он. Голос ровный, без эмоций.

— Да, — сказал Хоумлендер. — Оно хорошее.

— Оно моё.

— Я знаю.

Пауза.

Отец смотрел на него. Хоумлендер смотрел на отца. Никто не отводил глаз. Никто не улыбался.

Слуги стояли вдоль стен. Не двигались. Не дышали. Кухарка — Марта — держала поднос с хлебом и не решалась подойти. Все чувствовали: что-то происходит. Что-то, чего в этом доме не было давно. Может, никогда.

Мать сидела слева от отца. Тихая. Бледная. Она смотрела на Хоумлендера — не отрываясь, — и в её глазах стояли слёзы. Не падали. Просто стояли. Как вода в переполненной чаше, которая не может перелиться, потому что её держат.

Каэл сидел справа. Прижимал руку к перевязанному плечу. Смотрел в тарелку. Не поднимал глаз. Лицо — белое. Как мел. Как воск. Как свеча, которая вот-вот погаснет.