«Смотрите. Смотрите все. Я вернулся. Не сломленный. Не просящий. Не тот, кем вы меня помните. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я всегда был главным. Просто вы этого не знали.»

Старая кухарка — Марта, та самая, что когда-то стучалась в его дверь с жалостью в глазах, — вышла вперёд. Посмотрела на него. Долго. Молча.

А потом — улыбнулась. Широко. Искренне. Так, как улыбаются люди, которые ждали кого-то очень долго.

— Милорд Даниэль, — сказала она. Голос дрожал. — Вы вернулись. Слава богам, вы вернулись.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Долго.

«Она рада. Она действительно рада. Она не притворяется. Она думает обо мне. О том, кем я был. О том, как я помогал людям. О том, как я ушёл. И она рада, что я вернулся.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Так, как улыбался толпе в Вейлгарде. Так, как улыбался людям, которые в него верили.

— Я вернулся, Марта, — сказал он. — Спасибо, что ждала.

Она заплакала. Тихо. Вытерла глаза фартуком. Отошла.

И тогда это началось.

Слуги — все, кто был во дворе, — двинулись к нему. Не толпой. Не гурьбой. Просто шагнули ближе. Кто-то улыбался. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, как на чудо. Конюх — молодой парень, которого Хоумлендер когда-то спас от падения с крыши, — подошёл и поклонился. Низко. До земли.

— Милорд, — сказал он. — Мы… мы слышали. О вас. О том, что вы сделали. В Вейлгарде. О подземелье. О монстрах. Мы… — он запнулся. — Мы гордимся вами. Все.

Хоумлендер смотрел на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял — согнувшись, не смея выпрямиться.

«Гордитесь. Вы гордитесь мной. Вы — слуги, которых я не помню по именам. Вы — люди, которые шептались за моей спиной. Вы — те, кто называл меня пустым. И теперь вы гордитесь. Потому что я стал кем-то. Потому что я — герой. Потому что я — тот, о ком говорят.»

Он положил руку на плечо парня. Мягко. По-отечески.

— Встань, — сказал он. — Не нужно кланяться. Я — не бог. Я — просто человек.

Парень выпрямился. Смотрел на него. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.

— Для нас вы — больше, чем человек, — сказал он тихо.

Хоумлендер кивнул. Медленно. Отвёл руку. Посмотрел на остальных. На всех, кто стоял во дворе. На всех, кто смотрел на него. На всех, кто ждал.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Любовь. Они смотрят на меня, как на спасителя. Как на героя. Как на того, кем я притворяюсь. И это… это приятно. Это очень приятно. Даже здесь. Даже в этом доме. Даже среди этих людей.»

Он поднял руку. Жест — спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам всем. Я… я не ожидал. Но я рад. Рад, что вы… — он помолчал, — что вы меня не забыли.

Тишина.

А потом — кто-то всхлипнул. Кто-то зааплодировал. Кто-то просто улыбнулся — широко, искренне, как улыбаются люди, которые увидели что-то хорошее в мире, где хорошего мало.

Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался. Кивал.

«Запомните это. Все. Запомните, как вы смотрите на меня. Запомните, как вы рады. Потому что скоро… скоро всё изменится. Но пока — пока я позволю вам любить меня.»

Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Молча. Смотрела на слуг. На их лица. На их слёзы. И что-то в её глазах было другое. Что-то, чего он не мог назвать. Может, удивление. Может, понимание. Может, что-то ещё.

Он взял её за руку. Легко. Естественно. Как будто делал это всегда.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Я представлю тебя.

Она кивнула. Молча.

Он повёл её к главному входу. К дверям, которые он не открывал четыре месяца. К дому, который он покинул ночью, как вор. К месту, которое он ненавидел всей душой.

«Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как хозяин. Как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»

Он открыл дверь. Вошёл.

Внутри было темно.

Тот же тёмный камень. Те же высокие потолки. Те же факелы в железных держателях — правда, зажжённые, потому что уже вечерело. Тот же запах — воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как четыре месяца назад. Как год назад. Как всегда.

Хоумлендер остановился в прихожей. Посмотрел. Медленно. Всё. Каждый угол. Каждую деталь. Он помнил это. Всё помнил. И ничего не изменилось.

«Дом. Тот самый дом. Где меня били. Где меня унижали. Где меня считали пустым. Где брат улыбался мне в лицо, а за спиной смеялся. Где отец смотрел на меня как на ошибку. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались. Здесь. Всё здесь. Ничего не изменилось.»

Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Ярость. Старая, холодная, знакомая. Та, которую он носил в себе всю жизнь. Та, которую сдерживал улыбкой. Та, которая рвалась наружу.

«Спокойно. Спокойно. Не сейчас. Не здесь. Пока — маска. Пока — игра. Потом — всё остальное.»

Он выдохнул. Медленно. Считая до десяти. Как учили в «Воут». Как он всегда делал, когда был близок к срыву.

Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Смотрела на него. Внимательно.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

Он улыбнулся. Мягко. Тепло.

— Да, — сказал он. — Просто… просто давно здесь не был.

Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но не стала настаивать.

Они пошли дальше. По коридору. Мимо закрытых дверей. Мимо галереи портретов — предки, все на одно лицо, все с холодными глазами. Мимо лестницы на второй этаж. К большому залу.

Двери большого зала были закрыты.

Хоумлендер остановился перед ними. Посмотрел. Долго. Молча.

«За этими дверями. Отец. Мать. Каэл. Все они. Все там. Ждут. Готовятся. Думают, что сказать. Думают, как меня встретить. Сломленного. Просящего. Готового на всё. Они не знают. Не знают, кого они увидят. Не знают, кто я теперь.»

Он положил руку на дверь. Толкнул. Она открылась.

Большой зал был таким же, как в его памяти.

Высокие потолки с тёмными балками. Длинный дубовый стол, накрытый к ужину — хотя никто не ел. Свечи в канделябрах. Огонь в камине — большой, жаркий, дающий больше теней, чем света.