— Иди, — сказал я. — Иди домой.

Он посмотрел на меня. Не веря.

— Т-ты… ты меня отпускаешь?

— Иди, — повторил я. — Пока я не передумал.

Он встал. Дрожа. Побежал к коню. Вскочил. Ускакал. Не оглядываясь.

Я стоял на дороге. Смотрел ему вслед. Молча.

«Он сломал его. Как мой отец сломал Ленни. Как я сломал Хьюи. Этот ублюдок везде оставляет за собой сломанных людей. Везде. В любом мире. В любой жизни. Он — чума. Он — болезнь. И я — лекарство.»

Я поднял лом. Посмотрел на него. На этот кусок арматуры. На этот ёбаный металл, который уже убил одного Хоумлендера.

«Скоро. Очень скоро. Ты снова увидишь меня. И на этот раз — на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я просто ударю. И ударю сильнее, чем в прошлый раз. Сильнее, чем ты можешь себе представить.»

Я пошёл на восток. Туда, где шла война. Туда, где был он.

Туда, где всё закончится.

Погнали.

.

Фронт встретил их дымом.

Не тем дымом, что от костров или кузниц. Другим. Тяжёлым, чёрным, жирным, который стелется низко над землёй и не желает подниматься к небу. Так горит не дерево. Так горит плоть. И земля. И всё, что на ней.

Хоумлендер почувствовал его задолго до того, как увидел. Ветер шёл с востока, и вместе с дымом он нёс другие запахи. Гарь. Кровь. Что-то сладковатое, тошнотворное, что он не мог назвать — но знал. Это был запах массовой смерти. Он помнил его. По прежней жизни. По городам, которые сжигал. По людям, которые умирали от его рук.

«Знакомый запах. Давно не чувствовал. С тех пор, как умер. С тех пор, как Бутчер ударил меня ломом. С тех пор, как я перестал быть богом и стал… этим. Слабым. Хрупким. Человеческим.»

Он ехал впереди колонны. Рядом — Селина. За ними — десять тысяч человек, растянувшихся по размокшей дороге на несколько лиг. Они шли уже восемь дней. Устали. Промокли. Многие болели. Но шли. Потому что он сказал им идти. Потому что они верили ему.

Лагерь объединённой армии раскинулся у Тарнского моста — там, где сходились все дороги востока. Хоумлендер увидел его издалека. Палатки. Шатры. Костры. Знамёна десятков домов — волки, орлы, медведи, лилии, мечи. Люди. Тысячи. Десятки тысяч. Целое море людей, которое растеклось по равнине, как вода из опрокинутого кувшина.

Он остановил коня. Посмотрел. Долго. Молча.

«Вот оно. Вот настоящая война. Не бандиты. Не монстры в подземелье. Не один лич. Война. Настоящая. С тысячами смертей. С тысячами отчаявшихся. С тысячами тех, кого можно спасти. И с тысячами часов силы.»

Он сжал поводья. Медленно.

«Система не обманула. Здесь — возможности. Здесь — время. Здесь — сила. Гораздо больше, чем где-либо. Я буду копить. Быстро. Очень быстро. И когда всё кончится…»

Он не закончил мысль. Просто пришпорил коня. И поехал вниз. К лагерю.

Тарнский мост был последней преградой перед восточными землями — теми самыми, что уже пали. За мостом начиналась территория, которую королевство больше не контролировало. Там были демоны. Там были руины городов. Там были мёртвые.

А перед мостом — на равнине — стояла объединённая армия Велленора.

Король Аэдран Третий прибыл туда за неделю до Хоумлендера. Он не был полководцем — скорее администратором в короне, — но он понимал, что если не возглавит оборону лично, то потеряет трон. А трон он терять не хотел. Поэтому сидел в большом шатре с картами, слушал донесения и делал вид, что контролирует то, что контролировать было невозможно.

Ему подчинялись — формально — все. Граф Тарнский, чьи земли уже были наполовину сожжены. Барон Крествуд, приведший три тысячи всадников. Герцоги Оствейл и Марн, чьи армии соперничали друг с другом даже здесь. И — Ортвин. Герцог Ортвин. Со своими десятью тысячами. Одной из самых крупных армий в этом сборище.

Хоумлендер узнал всё это в первые часы.

Он стоял у входа в шатёр — не внутри, снаружи, — и слушал. Люди говорили. Люди всегда говорят, когда думают, что их не слышат. А он умел слушать. Умел ждать. Умел запоминать.

Граф Тарнский — немолодой, с седой бородой и усталыми глазами — говорил громче всех.

— Мы не можем наступать, — повторял он. — У нас нет сил. У нас нет магов. У нас нет ничего, кроме людей. А демоны… — он замолчал. Потом продолжил тише: — Демоны жгут. Демоны рвут. Демоны не боятся смерти. Они не останавливаются. Мы теряем людей каждый день. Каждую ночь. Они приходят из темноты, и мы не знаем, откуда. Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, когда они придут снова.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил герцог Оствейл. — Сидеть и ждать, пока они нас всех сожрут?

— Я предлагаю отступить. К Вейл-Хольму. Собрать больше сил. Дождаться подкреплений с севера…

— Север не пришлёт подкреплений. Север сам еле держится. Кланы Гримхольда воюют с нами. Или вы забыли?

— Я ничего не забыл. Но я не хочу потерять всю армию из-за глупости.

Хоумлендер слушал. Молча. Смотрел на карту — через плечо графа. Красные отметки. Города, которые пали. Чёрные — где видели демонов. Синие — где стояли их силы. Красного было больше. Гораздо больше.

«Они боятся. Все. Даже командиры. Они не знают, что делать. Они не понимают, с чем столкнулись. Они привыкли воевать с людьми. С такими же, как они. С теми, кто устаёт, кто боится, кто отступает. А демоны — не люди. Демоны — это нечто другое. Это… это как я. Только без цели. Без маски. Без игры.»

Он вошёл в шатёр.

Все обернулись. Король — грузный мужчина с усталым лицом и короной, которая ему не шла, — посмотрел на него. Нахмурился.

— Кто это? — спросил он.

Отец Хоумлендера — Ортвин — шагнул вперёд. Медленно. Спокойно.

— Мой сын, — сказал он. — Даниэль. Старший сын. Он… — он помолчал, — он недавно отличился. В Вейлгарде. Убил Минотавра. Уничтожил подземелье. Остановил прорыв.

Король посмотрел на Хоумлендера. Долго. Изучающе.

— Сын герцога? — переспросил он. — Я не знал, что у тебя есть старший сын, Ортвин.

— Он… — отец помолчал снова. — Он долго отсутствовал. Теперь вернулся.

Король кивнул. Медленно. Не поверил. Но не стал настаивать. Сейчас было не до этого.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё один меч. Нам нужны мечи.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Ещё один меч. Вот как он меня видит. Ещё один солдат. Ещё одна единица в его списке. Ещё один кусок мяса, который он бросит в огонь, чтобы спасти свою корону. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я могу. Не знает, что я — не меч. Я — пожар. Я — то, что сжигает всё. И когда я покажу это… когда я решу показать… они все узнают.»