Он улыбнулся. Мягко. Вежливо. Так, как подобает сыну герцога.

— Я рад служить, — сказал он. — Ваше величество.

Король кивнул. Отвернулся. Вернулся к карте. К своим проблемам. К своим страхам.

Хоумлендер отошёл в сторону. Встал у стены. Смотрел. Слушал. Запоминал.

Дальше — неделя.

Неделя — это много, если знаешь, что делаешь. Хоумлендер знал.

Он не стал геройствовать. Не стал раскрывать силу. Не стал ничего доказывать. Он просто был там. Смотрел. Слушал. Помогал. Тихо. Незаметно. Так, чтобы никто не понял, что он делает что-то важное.

Он помогал раненым. Носил воду. Разгружал телеги. Копал ямы для отхожих мест. Чинил палатки. Он делал всё то, что делают простые солдаты — и чего не делают сыновья герцогов. И люди видели это. Люди запоминали.

Спасение раненого — 30 секунд.

Помощь с водой — 5 секунд.

Разгрузка телеги — 10 секунд.

Починка палатки — 15 секунд.

Выслушать солдата — 8 секунд.

Секунды. Мелкие, незаметные, но постоянные. Они капали в банк, как вода в чашу. Медленно. Но верно.

А по ночам он выходил за лагерь.

Один. Или с Селиной. Иногда — с небольшими отрядами, которые он сам собирал из добровольцев. Он шёл в темноту. Туда, где были демоны. Туда, где умирали люди. И он спасал. Тихо. Аккуратно. Не используя силу так, чтобы это видели. Только микроскопические дозы. Только там, где нужно. Только там, где иначе было нельзя.

Он вытаскивал дозорных из пастей тварей. Он уводил заблудившихся в темноте. Он находил потерявшихся. Он убивал — быстро, без лазеров, обычным мечом, — тех, кто подходил слишком близко к лагерю.

Спасение дозорного — 2 минуты.

Уничтожение разведчика демонов — 5 минут.

Защита деревни от набега — 15 минут.

Часы складывались. Медленно. Но складывались.

«Это работает. Здесь — больше боли. Больше отчаяния. Больше людей, которых можно спасти. Каждый день — часы. Каждая ночь — часы. Я коплю быстрее, чем когда-либо. Гораздо быстрее. И когда я накоплю достаточно… когда я решу показать, на что способен…»

Он не заканчивал мысль. Просто копил. Ждал. Играл.

Однажды ночью — на четвёртый день — он вышел за лагерь дальше обычного.

С ним были трое: Селина, молодой гвардеец по имени Тарн и старый наёмник, которого все звали Шрамом. Они шли по следу демонов — небольшая группа, которая, по донесениям, двигалась к лагерю с юга.

Они нашли их на поляне.

Демоны были не такими, как он ожидал. Не рогатые твари с копытами. Не огненные элементали. Это были… люди. Или то, что когда-то было людьми. Высокие, худые, с серой кожей, с глазами, горящими тусклым красным. Они двигались быстро. Гибко. Беззвучно. И когда они увидели людей — они улыбнулись. Широко. Неправильно. Как улыбаются те, кто давно забыл, что такое улыбка.

Демоны бросились.

Селина встретила первого — меч вспыхнул святым светом, лезвие вошло в грудь твари. Та зашипела, забилась, рассыпалась пеплом. Шрам ударил второго — топором, по шее, почти отрубив голову. Тарн отбивался от третьего — неуклюже, но отчаянно.

А Хоумлендер стоял. Смотрел. Ждал.

Он видел, как четвёртый — тот, что прятался за деревьями, — рванулся к Тарну. Мальчишка не видел. Не успевал. Он был слишком занят тем, что отбивался от третьего.

Хоумлендер использовал секунду. Одну. Всего одну.

Он оказался рядом. Поймал тварь за горло. Сжал. Хруст. Тварь обмякла. Он отбросил её. Посмотрел на Тарна.

— Ты в порядке?

Мальчишка смотрел на него. Широко раскрытыми глазами. Дрожал.

— Т-ты… ты спас меня…

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Тепло.

— Это моя работа, — сказал он. — Спасать.

Тарн смотрел на него. Долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, что Хоумлендер видел раньше. В Вейлгарде. В деревнях. В глазах людей, которые начинали верить. Восхищение. Благодарность. Вера.

«Ещё один. Ещё один, кто будет говорить обо мне. Кто будет рассказывать другим. Кто будет помнить. Ещё один голос в хоре. Ещё один последователь. Ещё одна секунда в день. Ещё одна частица силы.»

Он кивнул мальчишке. Отвернулся. Посмотрел на Селину.

Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, что он не мог прочитать.

— Всё хорошо? — спросил он.

Она помолчала. Потом — кивнула.

— Да, — сказала она. — Хорошо.

Но что-то в её голосе было не так. Что-то, что он не мог назвать. Он не стал спрашивать. Не сейчас. Потом.

К концу недели лагерь изменился.

Не сильно. Не радикально. Но что-то в нём стало другим. Люди — солдаты, командиры, даже сам король — начали замечать Хоумлендера. Не как сына герцога. Не как одного из многих. Как кого-то другого. Кого-то, кто был рядом. Кого-то, кто помогал. Кого-то, кто спасал.

Слухи о нём расходились по лагерю. Тихо. Но верно. Солдаты шептались у костров. Офицеры переглядывались. Кто-то из свиты короля — молодой человек с чернильными пятнами на пальцах, — подошёл к нему однажды и спросил, правда ли, что он убил Минотавра. Правда ли, что он уничтожил подземелье. Правда ли, что он летал.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Скромно.

— Слухи преувеличивают, — сказал он. — Я просто делаю то, что должен.

Молодой человек кивнул. Записал что-то. Ушёл.

«Пусть пишут. Пусть записывают. Пусть рассказывают. Слухи — это сила. Слухи — это вера. А вера — это время. Чем больше людей знают обо мне — тем больше они верят. Чем больше они верят — тем больше времени я получаю. Тем сильнее я становлюсь.»

Он посмотрел на экран.

Общий запас времени: 14 часов 38 минут 12 секунд.

Четырнадцать часов. За неделю — восемь часов. Восемь часов силы. Он никогда не копил так быстро. Никогда.

«Восемь часов за неделю. Это… это много. Очень много. Здесь — возможности. Здесь — боль. Здесь — отчаяние. Здесь — люди, которых можно спасать. Тысячи людей. Десятки тысяч. И чем дольше идёт война — тем больше возможностей. Тем больше времени. Тем больше силы.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

«Я останусь здесь. На этой войне. Пока не накоплю достаточно. Пока не стану настолько сильным, что никто — ни отец, ни король, ни демоны, ни даже Бутчер — не сможет мне угрожать. И тогда… тогда я покажу им всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»