Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.

«Неважно. Это неважно. Важно только одно — они верят. Они любят. Они дают мне силу. И этого достаточно. Пока — достаточно.»

Он открыл глаза. Посмотрел на экран.

Задание выполнено.

Архидемоны отступили. Прорыв предотвращён.

Награда: 3 часа за спасённого командира (граф Тарнский).

Награда: 3 часа за спасённого командира (герцог Оствейл).

Дополнительно: 2 часа за спасённых солдат.

Общий запас времени: 22 часа 38 минут 12 секунд.

Хоумлендер смотрел на цифру. Долго.

«Двадцать два часа. Двадцать два часа силы. За один бой. Я копил три недели — и получил больше, чем за всё время. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

«Этот мир думает, что я — герой. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.

«Но сначала — ещё. Ещё бои. Ещё спасённые. Ещё часы. Я буду копить. Пока не стану настолько сильным, что никто — ни демоны, ни люди, ни боги — не сможет мне угрожать. И тогда… тогда я покажу им всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он повернулся. Пошёл обратно в лагерь. К людям. К своей маске.

Ночь после боя была тихой.

Не той тишиной, что перед бурей, — другой. Тишиной, которая приходит после. Когда крики стихли, когда раненых унесли, когда тела — свои и чужие — сложили в ряд у моста и накрыли тканью. Когда костры прогорели до углей, и люди — те, кто выжил, — сидели у огня и молчали. Не спали. Просто сидели. Смотрели в огонь. Держали в руках что-то — меч, флягу, чужую руку. И молчали.

Хоумлендер не сидел у костра.

Он стоял на холме — том самом, с которого утром смотрел на восток, — и смотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.

Он думал.

Не о бое. Бой был хорош. Бой был лучшим, что случалось с ним за долгое время. Двадцать два часа силы. Двадцать два. За один день. Он не зарабатывал столько даже за месяц в Вейлгарде. Даже за два месяца.

Он думал о другом.

«Я мог убить их. Всех трёх. Я знал это ещё там, в воздухе. Когда ударил первого — я почувствовал, как он ломается. Как его сила трещит под моей. Он был архидемоном. Он был сильнейшим из сильнейших. А я — я отбросил его вниз, как мешок с дерьмом. Я мог добить его. Мог сжечь лазерами. Мог стереть в пепел. Но я не стал.»

Он смотрел на восток. На тёмную линию леса. На то место, где скрылись архидемоны.

«Потому что они нужны мне. Не как враги. Как угроза. Пока они живы — война не кончится. Пока война не кончится — будут бои. Пока будут бои — будут спасённые. Пока будут спасённые — будет время. Время, которое делает меня сильнее. Время, которое я коплю. Время, которое однажды станет достаточно большим, чтобы мне больше не нужно было никого спасать.»

Он усмехнулся. Тихо. Горько.

«Они думают, что я — герой. Они думают, что я их спас. Они думают, что я — тот, кто пришёл защитить их от тьмы. Они не знают. Не знают, что я оставил тьму живой. Специально. Чтобы было кого спасать. Чтобы было от кого защищать. Чтобы я мог играть в героя как можно дольше.»

Он сжал кулак. Медленно. Посмотрел на него. На свою руку. На ту самую руку, которая сегодня отбросила архидемона. На ту самую руку, которая сегодня держала меч. На ту самую руку, которая сегодня жгла лазерами.

«Это правильно. Это логично. Это то, что делает бог. Использовать всё. Даже врагов. Даже угрозу. Особенно — угрозу. Потому что угроза — это топливо. Топливо для веры. Для любви. Для времени. И чем дольше горит это топливо — тем сильнее я становлюсь.»

Он разжал кулак. Выдохнул. Медленно.

«Они не поймут. Никто не поймёт. Даже Селина. Даже она — если узнает — не поймёт. Она — палладин. Для неё добро — это добро. Зло — это зло. Она не понимает, что можно делать добро ради зла. Что можно спасать людей ради собственной силы. Что можно быть героем — и монстром одновременно. Она не поймёт. И поэтому… поэтому она никогда не должна узнать.»

Он услышал шаги. Обернулся.

Отец.

Герцог Ортвин поднимался по склону холма. Медленно. Тяжело. Он был не молод — годы давали о себе знать, — и сегодняшний бой забрал у него больше, чем он хотел показать. Он шёл без охраны. Один. В тёмном плаще, накинутом поверх камзола. Без меча. Без свиты. Просто человек. Старый человек.

Хоумлендер смотрел, как он подходит. Молча. Ждал.

Отец остановился в двух шагах. Посмотрел на него. Долго. Молча.

А потом — заговорил. Тихо. Так, как Хоумлендер никогда не слышал.

— Я видел, — сказал он.

Хоумлендер молчал.

— Я видел, как ты дрался. Как ты летал. Как ты жёг. Как ты отбросил архидемона. Как ты смеялся над ними. Как ты смотрел на них. — Он помолчал. — Я видел.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Ты видел. Ты всё видел. Ты видел, кто я. Что я. Ты видел мою силу. Настоящую. Не ту, что я показывал раньше. Ты видел, на что я способен. И теперь… теперь ты знаешь. Знаешь, что я — не тот, кем ты меня считал. Не пустой. Не ошибка. Не бездарь. Я — что-то другое. Что-то, чего ты не понимаешь. Что-то, чего ты боишься.»

— И что? — спросил он. Ровно. Без эмоций.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Что-то, что было похоже на… смирение? Признание? Поражение?

— Я ошибался, — сказал он.

Хоумлендер молчал.

— Я ошибался в тебе, — продолжил отец. — Всю твою жизнь. Я считал тебя пустым. Слабым. Бесполезным. Я считал, что ты — ошибка. Что ты — не наследник. Что ты — никто. Я говорил тебе это. В лицо. Я говорил это другим. За твоей спиной. Я верил в это. Каждый день. Каждый год. Я верил, что ты — ничто.

Он помолчал. Посмотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.

— А сегодня… сегодня я увидел. Увидел, как ты летаешь. Как ты жжёшь. Как ты убиваешь. Как ты спасаешь. Увидел, как люди смотрят на тебя. Как они кричат твоё имя. Как они верят. Как они любят. И я понял… — он замолчал. Сглотнул. — Я понял, что ошибался. Всё это время. Всю твою жизнь. Я ошибался.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.