«Он признаёт. Он действительно признаёт. Он говорит, что ошибался. Что я — не пустой. Не слабый. Не ошибка. Он говорит это мне. Сейчас. Здесь. После всего. После того, как он говорил обратное. После того, как он унижал меня. После того, как он смотрел на меня как на мусор. Он говорит, что ошибался.»

Он не чувствовал радости. Не чувствовал торжества. Не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал… пустоту. Странную. Глухую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем. Как будто победа, которую он ждал всю жизнь, не стоила ничего.

— И что теперь? — спросил он. Голос ровный. Холодный.

Отец посмотрел на него. Долго.

— Теперь… — он помолчал. — Теперь я не знаю, что делать. Ты — мой сын. Ты — старший. Ты — сильнее меня. Ты — тот, кем я никогда не был. Ты — тот, кем я хотел быть. И я… — он снова замолчал. — Я не знаю, как быть твоим отцом. Я не знаю, как говорить с тобой. Я не знаю, что сказать. Потому что всё, что я говорил раньше — было ложью. Всё, что я делал — было ошибкой. И я… я не знаю, как это исправить.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Он не знает. Он действительно не знает. Он стоит здесь, передо мной, старый, сломанный, и говорит, что не знает, как быть моим отцом. Он признаёт свою слабость. Свою ошибку. Свою беспомощность. Он… он сдаётся. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым.»

Он хотел почувствовать что-то. Ярость. Презрение. Удовлетворение. Хоть что-то. Но чувствовал только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто всё, что он носил в себе годами — вся ненависть, вся обида, вся боль, — вдруг оказалось неважным. Как будто отец, который стоял перед ним, был не тем человеком, которого он ненавидел. Не тем, кто говорил ему, что он — ошибка. Не тем, кто смотрел на него как на мусор. А кем-то другим. Старым. Усталым. Сломанным.

— Не нужно, — сказал он.

Отец посмотрел на него. Не понял.

— Что?

— Не нужно исправлять, — сказал Хоумлендер. — Не нужно быть моим отцом. Не нужно говорить со мной. Не нужно ничего. — Он помолчал. — Ты ошибался. Я знаю. Ты признал это. Я принял. Этого достаточно. Дальше — не нужно.

Отец смотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Что-то, что было похоже на боль. Настоящую. Глубокую. Старую.

— Ты… — начал он. — Ты не хочешь…

— Я не хочу ничего, — сказал Хоумлендер. — Я хочу только одно. Чтобы ты не мешал. Чтобы ты не задавал вопросов. Чтобы ты не лез в мою жизнь. Чтобы ты просто… — он помолчал, — чтобы ты просто был. Как раньше. Только теперь — с уважением.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Как скажешь.

Он развернулся. Пошёл вниз. К лагерю. К людям. К своей армии. К своей жизни.

Хоумлендер смотрел ему вслед. Молча. Долго.

«Он ушёл. Он принял. Он сдался. Впервые за всю мою жизнь — он сдался. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым. И я… я ничего не почувствовал. Ничего. Только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем.»

Он повернулся. Посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.

«Неважно. Это неважно. Важно только одно — война. Время. Сила. Всё остальное — потом. Всё остальное — когда я стану достаточно сильным.»

Он пошёл вниз. К лагерю. К Селине. К своей маске.

Селина не спала.

Она сидела у палатки — на земле, на подстилке из соломы, — и смотрела в огонь. Маленький. Слабо горевший. Тот, что она развела сама, когда вернулась с поля. Рядом лежал её меч. Чистый. Отточенный. Готовый.

Она думала.

Не о бое. Не о демонах. Не о том, как он дрался. Она думала о нём. О Хоумлендере. О Даниэле. О человеке, которого она знала — или думала, что знала.

«Он не тот, кем притворяется. Я знаю это. Я знала это с самого начала. Что-то в нём — что-то, чего я не могу назвать, — было не так. С того дня, как мы вышли из подземелья. С того момента, как он убил лича. С того раза, как он сжёг тех демонов. Что-то в нём… фальшивое. Как маска. Как роль. Как будто он играет кого-то. Кого-то, кем не является.»

Она смотрела в огонь. Долго. Молча.

«Сегодня я увидела его настоящего. Не того, кем он притворяется. Не того, кто улыбается и говорит правильные слова. А того, кто дрался с архидемонами. Того, кто летал. Того, кто жёг. Того, кто смеялся над ними. Того, кто смотрел на них как на… как на ничто. Как на мусор. Как на то, что можно использовать.»

Она закрыла глаза. Выдохнула. Медленно.

«Он мог убить их. Всех трёх. Я видела это. В его глазах. В его лице. В его позе. Он мог. Но не стал. Он оставил их живыми. Специально. Зачем? Зачем оставлять врага живым? Зачем оставлять угрозу? Если ты — герой, ты должен уничтожить зло. Ты должен защитить людей. Ты должен… ты должен убить их. Но он не стал.»

Она открыла глаза. Посмотрела в огонь.

«Почему? Почему он не убил их? Может, не мог? Может, не хотел? Может… может, ему нужно, чтобы они были живы? Может, ему нужна угроза? Может… может, он использует их? Как использует всех? Как использует меня?»

Она вздрогнула. От собственной мысли. От того, что она только что подумала.

«Нет. Нет, это неправильно. Он спас меня. Он спас город. Он спас тысячи людей. Он — герой. Настоящий. Он… он хороший. Я знаю это. Я видела это. Я чувствовала это. Он… он не может быть…»

Она замолчала. Внутри себя.

Но что-то в ней — что-то, что она не хотела слушать, — говорило другое. Что-то, что она видела в его глазах. Что-то, что она слышала в его голосе. Что-то, что она чувствовала в его присутствии. Что-то, что было не так. Что-то, что было фальшивым.

«Я не знаю. Я не знаю, кто он. Я не знаю, что он. Я знаю только одно — он спас меня. Он был рядом. Он не оставил меня. И этого… этого достаточно. Пока — достаточно.»

Она услышала шаги. Обернулась.

Он шёл к ней. Медленно. Спокойно. Тот самый. Даниэль. Герой. Спаситель. Человек, которого она знала. Или думала, что знала.

Он подошёл. Сел рядом. У огня. Молча. Посмотрел на неё. Долго.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу, — сказала она.

Он кивнул. Медленно. Посмотрел в огонь. Молча.

— Я говорил с отцом, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— И как?

— Он признал, что ошибался. Во мне. Всю мою жизнь. Он сказал, что я — не пустой. Что я — не ошибка. Что я — тот, кем он хотел быть.