«Смотри на него. Смотри, как он боится. Как он жмётся. Как он не может поднять глаза. Он знает. Он один знает, кто я. Он видел. Он помнит. И он боится. До смерти боится.»

Хоумлендер поставил кубок. Медленно. Аккуратно. Посмотрел на отца.

— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Я слушаю.

Отец кивнул. Медленно. Взял свой кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.

— Я слышал о тебе, — сказал он. — Слухи. Из Вейлгарда. О человеке, который убил Минотавра. Который уничтожил подземелье. Который спас город от монстров. Который летал. Который светился красным.

Он помолчал.

— Слухи говорят, что это ты.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

— Слухи много чего говорят, — сказал он. — Не всё — правда.

— Но это — правда?

Пауза.

Хоумлендер откинулся на спинку кресла. Медленно. Расслабленно. Как человек, которому нечего скрывать. Как человек, который уверен в себе.

— Да, — сказал он. — Это правда.

Тишина.

Слуги замерли. Мать вздрогнула. Каэл вжался в кресло. Даже свечи, казалось, замерли — пламя не колыхалось, воздух в зале стал плотным, как вода.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.

— Как? — спросил он наконец.

— Что — как?

— Как ты это сделал? — Отец наклонился вперёд. Чуть-чуть. Едва заметно. Но Хоумлендер увидел. — Ты — пустой. Ты родился пустым. Я проверял тебя. Каждый год. Каждый месяц. Ты никогда не имел Ауры. Ни искры. Ни вспышки. Ничего. А теперь… — он помолчал, — теперь ты убиваешь Минотавров. Уничтожаешь подземелья. Спасаешь города. И всё это — один. Без Ауры. Без магии. Без ничего.

Он смотрел на сына. Глаза — холодные. Серые. Но в них было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Не презрение. Не безразличие. Что-то другое.

— Как? — повторил он.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Как. Ты хочешь знать, как. Ты, который считал меня пустым. Ты, который говорил, что я — ошибка. Ты, который сказал, что я — не наследник. Ты хочешь знать, как я стал тем, кем стал. Ты хочешь знать, откуда у меня сила. Ты хочешь знать, что я такое.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой.

— Я не знаю, — сказал он.

Отец прищурился.

— Не знаешь.

— Нет. — Хоумлендер пожал плечами. Спокойно. — Это… пришло само. После того, как я ушёл. После того, как я… — он помолчал, — после того, как я пытался умереть. Что-то изменилось. Что-то внутри. Я не знаю, что. Не знаю, почему. Но… — он посмотрел на свои руки, — теперь я могу.

Он лгал. Идеально. Каждое слово — ложь. Но ложь, построенная на правде. Он действительно ушёл. Действительно пытался умереть — тот мальчик, чьё тело он занял. И что-то действительно изменилось. Что-то внутри. Только не то, что он описывал.

Отец смотрел на него. Долго. Молча.

— Ты лжёшь, — сказал он наконец.

Хоумлендер не дрогнул.

— Нет, — сказал он. — Я не знаю, что произошло. Я знаю только, что это есть. И что это — моё.

Он посмотрел отцу в глаза. Прямо. Твёрдо.

— Ты можешь не верить. Это твоё право. Но я не собираюсь оправдываться. Я не собираюсь объяснять. Я не собираюсь доказывать. Я просто… — он помолчал, — я просто говорю тебе то, что есть.

Тишина.

Отец откинулся назад. Медленно. Взял кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда другой вопрос.

— Какой?

— Зачем ты вернулся?

Хоумлендер молчал. Смотрел на него. Долго.

«Зачем я вернулся. Он спрашивает. Он хочет знать. Он думает, что я вернулся за наследством. За властью. За местом. Он думает, что я хочу то, что он когда-то мне не дал. Он ошибается. Я вернулся не за этим. Я вернулся потому, что не мог не вернуться. Потому что ты позвал. Потому что если бы я не пришёл — ты бы пришёл сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил, рухнуло бы. Я вернулся, чтобы защитить то, что моё. Но я не скажу тебе этого.»

— Ты позвал, — сказал он. — Я пришёл.

— Так просто?

— Так просто.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.

— Ты изменился, — сказал он наконец. — Не только снаружи. Внутри. Ты стал… — он искал слово, — другим. Ты сидишь здесь, напротив меня, и говоришь со мной так, как будто ты — не мой сын. Как будто ты — кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Потому что я и есть кто-то другой. Я — не твой сын. Твой сын умер. На краю обрыва. В холодной реке. Он шагнул вниз, потому что не мог больше быть никем. А я… я занял его место. Я — тот, кто пришёл после него. И я — не тот, кем ты меня считаешь.»

— Может быть, — сказал он. — Но я — тот, кто есть.

Мать всхлипнула. Тихо. Она не выдержала. Слёзы — те самые, что стояли в её глазах, — наконец потекли. Она подняла руку, прикрыла рот. Посмотрела на сына. И в её глазах было что-то, чего он не ожидал.

Страх. Настоящий. Глубокий. Тот самый, который он видел у Каэла. У разбойников. У всех, кто видел его настоящего.

«Она боится. Моя мать. Та, которая отводила глаза. Та, которая никогда не защищала. Та, которая смотрела на меня как на ошибку. Она боится меня. Сейчас. Здесь. За этим столом. Она видит что-то — что-то в моём лице, в моём голосе, в моей позе — и она боится.»

Он посмотрел на неё. Прямо. Долго.

— Мама, — сказал он тихо. — Всё хорошо. Я не причиню вреда.

Она вздрогнула. Отвернулась. Не выдержала взгляда.

«Она не верит. Она хочет верить. Но не может. Она чувствует. Она всегда чувствовала. Что-то в ней знает. Что-то в ней видит. И это что-то говорит ей — беги. Беги от него. Он — не твой сын. Он — что-то другое.»

Хоумлендер отвёл взгляд. Посмотрел на Каэла.

Тот сидел, вжавшись в кресло. Рука — на плече. Глаза — в тарелку. Он не смотрел. Не мог. Он знал. Он один знал. Он видел. Красные глаза. Расплавленный меч. Руку, сжимающую плечо. Он помнил всё.

— Каэл, — сказал Хоумлендер.

Тот вздрогнул. Резко. Всем телом. Поднял глаза — нехотя, как будто его заставляли. Посмотрел на брата. И в его глазах был такой ужас, что даже Хоумлендер — даже он — что-то почувствовал.