«Он боится. Он боится меня больше, чем смерти. Больше, чем отца. Больше, чем всего на свете. Он знает, кто я. И он не может сказать. Не может предупредить. Потому что знает — если скажет, я приду. И тогда… тогда я сделаю то, что обещал.»

— Как твоё плечо? — спросил Хоумлендер. Голос ровный. Вежливый. Тёплый.

Каэл смотрел на него. Молча. Долго. А потом — что-то в нём сломалось. Он опустил глаза. Снова. И ничего не сказал.

Хоумлендер кивнул. Медленно. Как будто понял. Как будто принял.

Он снова посмотрел на отца.

— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Мы поговорили. Что дальше?

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог назвать. Решение? Расчёт? Что-то ещё?

— Останься, — сказал он. — На несколько дней. Отдохни. Покажи своей спутнице поместье. Мы… — он помолчал, — мы поговорим ещё. Позже. Не за столом.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Останься. Он хочет, чтобы я остался. Он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю. Может, он хочет узнать больше. Может, он хочет проверить. Может, он хочет… что-то сделать. Что-то, о чём я должен узнать. Но я не знаю, что. И это — опасно.»

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Она чувствовала. Она видела. Она знала, что что-то не так. Но она молчала.

Он улыбнулся ей. Мягко. Тепло.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я рядом.

Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.

Отец встал. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра — новый день.

Он вышел. Мать — за ним. Она не оглянулась. Не посмотрела на сына. Не сказала ничего. Просто ушла. Слёзы — на её щеках. Молчание — на её губах.

Каэл остался. Сидел. Не двигался. Смотрел в тарелку.

Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.

«Ты хочешь что-то сказать. Я вижу. Ты хочешь закричать. Хочешь рассказать им. Хочешь предупредить. Но ты не можешь. Потому что боишься. Потому что знаешь — я приду. Я всегда прихожу. И тогда… тогда всё будет так, как я обещал.»

Он встал. Посмотрел на Селину.

— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе комнату.

Она встала. Молча. Пошла за ним. У двери она обернулась. Посмотрела на Каэла. На его белое лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, полные ужаса.

Она ничего не сказала. Но что-то в её лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог прочитать.

Они вышли.

Коридор был тёмным. Факелы горели редко — через каждые десять шагов, — и между ними тени сгущались, как чернила. Хоумлендер шёл первым. Селина — за ним. Молча. Шаги гулко отдавались в тишине.

— Твоя семья… — начала она.

— Не сейчас, — сказал он. Не резко. Просто. Тихо.

Она замолчала. Пошла дальше.

Он довёл её до комнаты — той самой, которую ему выделили, когда он был ребёнком. Тесной, с узкой кроватью, с окном на конюшню, с дырой в стене, которую он пробил кулаком в тот вечер. Дыру заделали. Плохо. Криво. Но заделали.

Он открыл дверь. Пропустил её вперёд. Вошёл сам. Закрыл дверь.

— Это моя комната, — сказал он. — Теперь — твоя. Я найду себе другую.

Она посмотрела на него. Долго.

— Не надо, — сказала она. — Я могу…

— Нет, — сказал он. — Ты — гость. Я — дома. Я найду.

Она кивнула. Медленно. Села на кровать. Посмотрела на стену. На криво заделанную дыру. На то место, где он когда-то стоял. Где пробил камень. Где его глаза горели красным.

— Это здесь? — спросила она тихо.

Он посмотрел на неё. Молча.

— Что — здесь?

— То, что ты рассказывал. В трактире. Когда ты говорил, что был никем. Что тебя считали пустым. Это… — она обвела взглядом комнату, — это здесь?

Он смотрел на неё. Долго. Молча.

«Она видит. Она понимает. Она чувствует. Она знает, что эта комната — не просто комната. Это — клетка. Это — место, где я жил. Где меня держали. Где я был никем. И она… она хочет знать. Хочет понять. Хочет быть ближе.»

— Да, — сказал он тихо. — Здесь.

Она кивнула. Медленно. Посмотрела на него. В её глазах — что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Может, жалость. Может, понимание. Может, что-то ещё.

— Ты не должен был жить здесь, — сказала она. — Никто не должен.

Он смотрел на неё. Молча.

«Она жалеет меня. Она жалеет того мальчика, которым я никогда не был. Она думает, что я — жертва. Что я страдал. Что я заслуживаю сочувствия. Она не знает. Она не знает, что тот мальчик умер. Что я занял его место. Что я — не тот, кого она жалеет. Но… почему-то… почему-то мне не хочется её разубеждать.»

Он подошёл. Сел рядом. На кровать. Близко. Не слишком. Но близко.

— Это было давно, — сказал он. — Теперь всё по-другому.

Она посмотрела на него. Долго.

— Ты правда веришь в это?

Он смотрел на неё. Молча.

«Верю ли я? Я не знаю. Я не знаю, во что я верю. Я знаю только, что я — здесь. Что я — жив. Что у меня есть сила. Что у меня есть цель. И что ты — рядом. Ты — мой якорь. Ты — мой щит. Ты — та, перед кем я держу маску. И без тебя… без тебя я не знаю, что бы я делал.»

— Да, — сказал он. — Верю.

Она кивнула. Медленно. Отвела взгляд. Посмотрела в окно. На конюшню. На темноту.

— Я хочу тебе верить, — сказала она тихо. — Правда. Я хочу. Но что-то… — она запнулась, — что-то в этом доме не так. Что-то в твоей семье. Что-то в тебе. Я не знаю, что. Но я чувствую.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

«Она чувствует. Она всегда чувствует. Она — палладин. Она видит тьму. Она видит то, что другие не видят. И она видит меня. Не того, кем я притворяюсь. А того, кто я есть. Но она не понимает. Она думает, что это — боль. Что это — рана. Что это — что-то, что можно вылечить. Она не знает, что это — я. Настоящий. И что это нельзя вылечить.»

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что здесь всё не так. Я знаю, что моя семья… сложная. Я знаю, что во мне что-то… не так. Но я не могу это изменить. Я могу только… — он помолчал, — я могу только быть тем, кто я есть. И надеяться, что этого достаточно.