Хоумлендер молчал.

— Я знал, что не спишь, — продолжил брат. Он подошёл к окну, заглянул в него. — Все знают. Слуги шепчутся, что ты по ночам глаз не смыкаешь. Сидишь, смотришь в потолок. Как будто ждёшь чего-то. Может, Аура сама прилетит? — Каэл хмыкнул. — Нет, не прилетит. Аура — это не дар богов, братец. Это кровь. Кровь, которая у тебя не та. Ты пустой. Ты всегда был пустым.

Хоумлендер смотрел в стену. Считал. Один. Два. Три.

— Зачем ты пришёл? — спросил он. Голос ровный. Спокойный.

Каэл обернулся. Улыбка на его лице стала шире.

— Поговорить, — сказал он. — Мы так редко разговариваем, а ведь мы братья. Единственные братья в этом доме. Это же что-то значит, верно?

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Встал прямо перед кроватью, нависнув над Хоумлендером.

— Я слышал, что ты опять играл в героя, — сказал он. — Спас каких-то крестьян на дороге. Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». — Он произносил это нараспев, издевательски, растягивая слова. — Знаешь, что странно? Ты — не наследник. Ты — никто. Отец уже сказал тебе это. Сказал, что Каэл — будущее этого дома. Это я. Я — будущее. А ты — прошлое. Ошибка. Слабость, которую нужно было вытравить ещё в младенчестве.

Хоумлендер молчал. Считал. Четыре. Пять. Шесть.

Но счёт не помогал.

— Знаешь, что самое смешное? — Каэл наклонился ближе. Теперь его лицо было совсем рядом. — Ты бегаешь по деревням, помогаешь крестьянам, спасаешь кошек, возвращаешь собак. Ты думаешь, что это что-то меняет. Ты думаешь, что если ты будешь хорошим, добрым, полезным, то отец посмотрит на тебя по-другому. Но он не посмотрит. Никогда. Потому что ты — пустой. Ты — не человек в его глазах. Ты — бракованная вещь, которую держат в доме только потому, что выбросить неудобно.

Он выпрямился. Скрестил руки на груди. Улыбнулся.

— Люди называют тебя героем, — сказал он. — Но мы-то знаем правду. Герой — это я. Человек с Аурой. Человек с силой. Человек, который может защитить эти земли. А ты… ты просто играешь в героя. Потому что ничего другого не умеешь. Ты слабый. Жалкий. Бесполезный. И всегда таким будешь.

Что-то внутри Хоумлендера щёлкнуло.

Он не планировал этого. Не решал. Просто в какой-то момент счёт сбился, и волна — чёрная, холодная, абсолютная — поднялась из глубины и затопила его. Ярость. Не та, что он носил в себе годами, аккуратно складывал в список, сдерживал улыбкой и вежливыми словами. Другая. Древняя. Первобытная. Та, что была у него в лаборатории, когда он ещё не понимал, кто он, но уже знал, что весь мир ему враг.

Он встал.

Резко. Быстро. Тело, слабое тело, вдруг подчинилось ему с неожиданной легкостью. Он встал так, что Каэл отшатнулся на полшага — рефлекторно, сам не понимая почему.

— Что ты сказал? — спросил Хоумлендер. Голос тихий. Очень тихий. Опасный.

Каэл моргнул. Потом улыбнулся — но улыбка стала немного натянутой.

— Я сказал, что ты слабый, — повторил он. — И жалкий. И…

Хоумлендер ударил.

Не в брата. В стену. Кулак врезался в камень рядом с головой Каэла — и стена треснула. Не просто треснула. Камень раскололся, как сухая глина, и от удара во все стороны брызнули осколки. Пыль поднялась в воздух. Кусок стены — размером с кулак — вывалился наружу, в темноту ночи.

Каэл отшатнулся. Глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Потому что глаза Хоумлендера вспыхнули.

Красный свет. Яркий, как раскалённое железо. Лазеры — не выстрелили, не прорвались наружу, но они были там, прямо за зрачками, готовые в любую секунду вырваться и испепелить всё перед собой. Хоумлендер чувствовал это. Чувствовал, как тепло поднимается из глубины, как глаза горят, как сила — его сила, его настоящая сила, — рвётся наружу, требуя выхода.

Он использовал секунды. Последние секунды. Всё, что у него было. На это. На это мгновение. На то, чтобы почувствовать себя собой.

Каэл смотрел на него. И в его глазах появилось то, чего Хоумлендер не видел там никогда. Страх. Настоящий, животный страх.

Рука Каэла рефлекторно метнулась к поясу. Меч — тот самый, с золочёной рукоятью, который брат не снимал даже за столом, — вылетел из ножен с коротким свистом. Это было не нападение. Просто рефлекс. Просто тело среагировало раньше, чем разум. Но Хоумлендер уже не контролировал себя.

Он даже не подумал. Лазеры вырвались из его глаз — два тонких, ярко-красных луча, — и прошли сквозь меч, как нож сквозь масло. Лезвие расплавилось, разлетелось на куски, зазвенело по полу. Рукоять упала из руки Каэла, обожжённая, дымящаяся.

Брат отшатнулся. Прижался спиной к двери. Руки дрожали. Лицо побелело.

— Что… что это… — прошептал он. — Что ты…

Хоумлендер сделал шаг вперёд.

Медленно. Спокойно. Глаза его всё ещё горели — красные, яркие, как два солнца. Лазеры были прямо за зрачками, сдерживаемые только его волей. Одно движение — одно желание — и от Каэла осталась бы горстка пепла.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Страх. Настоящий, животный страх. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»

Он остановился в шаге от брата. Посмотрел на него сверху вниз. Так, как смотрел когда-то на тех, кто смел поднимать на него глаза. Как смотрел на Билли Бутчера за секунду до того, как тот ударил его ломом. Как смотрел на всех — на весь этот жалкий, ничтожный мир.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты — жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов. Ты, который не можешь даже меч удержать в руках, когда твой противник просто смотрит на тебя. Ты, который прячется за отцовской спиной, потому что знает — без него ты никто. Ты, который смеялся надо мной за спиной, думал, что я слабый, что я пустой, что я ошибка.

Он наклонился ближе. Голос стал ещё тише. Ещё опаснее.

— Я держал в руках города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. Я был богом, а ты… ты — червь. Ты — ничто. Ты думал, что я слабый? Ты думал, что я жалкий? Ты думал, что можешь смеяться надо мной?

Он выпрямился. Глаза его всё ещё горели.

— Посмотри на себя. Ты дрожишь. Ты боишься. Ты — тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник». И ты боишься меня. Пустого. Никчёмного. Ошибку.

Каэл хотел что-то сказать. Открыл рот — но не смог. Горло сжалось. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, и в них был такой ужас, что Хоумлендер почти почувствовал что-то похожее на удовольствие. Настоящее. Глубокое. То самое, которое он не испытывал уже три месяца.

Он протянул руку. Взял Каэла за плечо.