— Герой! Герой! Герой!

Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Сдержанно. Скромно. Так, как подобает герою.

«Герой. Да. Я — герой. Я — их герой. И они будут помнить это. Все. До конца своих дней.»

Он поднял руку снова. Толпа стихла.

— Хорошо, — сказал он. — Если вы хотите называть меня героем — я приму это. Не потому, что я заслужил. А потому, что… — он помолчал, — потому что кому-то нужно быть героем. Кому-то нужно, чтобы люди верили. Что добро существует. Что кто-то придёт на помощь. Что мир — не только тьма.

Он посмотрел на них. Прямо. Тепло.

— Я буду этим кем-то. Для вас. Пока вы верите в меня — я буду.

Тишина.

А потом — рёв. Такой, что задрожали стёкла в окнах.

…

Хельга стояла в толпе. Далеко — у самого края площади, за спинами взрослых. Она была маленькой — девять лет, — и ей было плохо видно. Но она слышала. Всё слышала. Каждое слово.

Она видела, как он вышел. Тот самый человек. Молодой. Бледный. Спокойный. Он не выглядел как герой из сказок. Не был огромным, как кузнец. Не был красивым, как принц. Он был обычным. Как сосед. Как брат. Как любой.

Но когда он говорил — Хельга чувствовала, как что-то в ней теплеет. Как будто кто-то обнял её. Крепко. Надёжно. Как будто всё будет хорошо.

Она видела, как взрослые плачут. Как они падают на колени. Как тянут к нему руки. Она не понимала до конца, почему. Он ведь не сделал ничего особенного. Просто убил монстров. Просто спас город. Просто…

Она замолчала. Внутри себя.

Нет. Он сделал. Он спас всех.

Хельга смотрела на него. Долго. Очень долго.

А потом — когда толпа заревела — она тоже закричала. Тонким, звонким голосом.

— Даниэль! Даниэль!

И её голос утонул в общем рёве. Но ей было всё равно. Она кричала. И улыбалась. И впервые за много лет — с тех пор, как умерла мама — она чувствовала, что мир не такой страшный. Что кто-то есть. Кто-то сильный. Кто-то, кто придёт.

Хоумлендер стоял на ступенях и смотрел.

Он видел всё. Слышал всё. Чувствовал всё — их взгляды, их крики, их надежду. И внутри него что-то шевельнулось. Что-то старое. Что-то, что он не хотел признавать.

«Они верят. Они действительно верят. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. И я…»

Он замолчал. Внутри себя.

Я… что?

«Я хочу этого. Я хочу, чтобы они верили. Чтобы они смотрели. Чтобы они любили. Я хочу быть их героем. Не потому, что это выгодно. А потому, что… потому что я не могу иначе. Потому что без этого я — никто.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя. Горько.

«Вот оно. Вот что они сделали со мной. Они сделали меня зависимым. Зависимым от их взглядов. От их любви. От их веры. Я — Хоумлендер. Я — бог. И я не могу жить без них. Без их обожания.»

Он снова посмотрел на толпу. На их лица. На их глаза. На их руки.

И что-то в нём — глубоко, там, где он не хотел смотреть, — отозвалось. Теплом.

«Но это… это не так плохо. Быть их героем. Быть тем, кто спасает. Быть тем, кто приходит на помощь. Это… это тоже сила. Другая. Не та, что была у меня раньше. Но сила.»

Он поднял руку. Помахал. Улыбнулся шире.

Толпа взорвалась снова.

После этого был хаос.

Хоумлендер не успел вернуться в гильдию — толпа окружила его. Плотным кольцом. Люди тянули к нему руки, хватали за одежду, пытались коснуться. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто смотрел.

Он не отталкивал. Не раздражался. Улыбался. Кивал. Говорил правильные слова. Скромные. Тёплые. Те, что они хотели услышать.

— Спасибо. Спасибо вам. Вы тоже герои. Вы сражались. Вы защищали. Я просто помог.

Женщина с ребёнком — та самая, что вышла вперёд, — подошла к нему снова. Протянула что-то. Кусок хлеба. Завёрнутый в чистую тряпицу.

— Возьми, — сказала она. — Это всё, что у меня есть. Ты спас моего сына. Я… я хочу отблагодарить.

Хоумлендер посмотрел на хлеб. На женщину. На ребёнка — мальчика, который смотрел на него широко раскрытыми глазами. Потом — взял. Медленно. Аккуратно.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не забуду.

Она заплакала. Обняла сына. Отошла.

Хоумлендер смотрел ей вслед. Хлеб в его руках был ещё тёплым. Он не знал почему, но это — тепло — что-то задело в нём. Что-то, что он не ожидал.

«Хлеб. Она дала мне хлеб. Всё, что у неё есть. За то, что я спас её сына. Я, который однажды сжёг женщину за то, что она не успела убрать машину с дороги. Я, который убил человека за то, что он назвал меня „придурком“ в интервью. Я… я не заслуживаю этого хлеба.»

Он стиснул кусок в руке. Сильнее, чем нужно. Потом — ослабил хватку. Посмотрел на него. На этот простой, тёплый, живой кусок.

«Но я его возьму. Я возьму всё, что они дадут. Потому что это — тоже сила. Их любовь. Их вера. Их благодарность. И я не могу без этого.»

Он посмотрел на толпу. На всех, кто ждал его. На всех, кто смотрел.

— Идёмте, — сказал он. — Я хочу услышать, как вы. Как вы выжили. Что вы видели. Расскажите мне всё.

Толпа загудела. Люди потянулись за ним. Кто-то спешил поделиться. Кто-то просто шёл рядом, чтобы быть ближе. Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — правильные, внимательные.

И запоминал.

К полудню он вернулся в гильдию.

Селина ждала его в зале. У стола. Смотрела, как он входит. Молча. Он подошёл. Сел напротив. Посмотрел на неё.

Она заговорила первой.

— Ты был хорош.

Он поднял бровь.

— Хорош?

— С ними. — Она кивнула на дверь. — Ты говорил правильные вещи. Ты дал им то, что они хотели. Надежду. Веру. Героя.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча.

— Это плохо?

Она помолчала. Посмотрела в стол. Потом — на него.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я… я не привыкла к этому. К героям. В ордене героями не были. Там были служители. Там были воины. Там были мученики. Но не герои. Герои — это… это другое. Это что-то, что люди придумывают. Что-то, во что они хотят верить.