Женщина заплакала сильнее. Кто-то в толпе всхлипнул. Мужчина с обветренным лицом — старший сын Илвы, он приходил потом благодарить отдельно, — низко поклонился и сказал громко, чтобы слышали все:

— Такого господина у нас отродясь не было. Дай вам боги здоровья, милорд.

— Дай вам боги, — повторила толпа. Как один. Как молитву.

Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Кивал. Внутри — пустота и лёд, снаружи — тепло и свет.

«Они молятся на меня. Жалкие, глупые, слабые людишки. Они думают, что я — святой. Они не знают, что я бы сжёг их всех дотла, если бы это дало мне хоть одну секунду силы.»

Он снова улыбнулся. Ещё мягче.

— Идёмте, — сказал он. — Я хочу услышать, как живёт деревня. Расскажите мне всё.

Толпа загудела. Люди потянулись за ним — кто-то спешил поделиться новостями, кто-то просто шёл рядом, чтобы быть ближе. Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — правильные, внимательные, те, что заставляли их чувствовать себя услышанными. Он запоминал имена. Запоминал лица. Запоминал беды.

Потому что беды — это было важно.

Каждая беда была шансом.

Днём он занимался тем же, чем и всегда последние три месяца.

Он снял кошку с крыши сарая — старую, облезлую, которая орала так, что слышно было на другом конце двора. Он вытащил из колодца ведро, которое уронил мальчишка-подмастерье, и вернул его парню вместе с подзатыльником — ласковым, шутливым, чтобы тот не боялся. Он нашёл в поле потерявшегося ягнёнка и принёс его пастуху. Он помог старухе, у которой отказали ноги, донести воду от реки до дома. Он посидел с одиноким стариком, чья семья умерла от болезни много лет назад, и выслушал его историю — длинную, скучную, бессвязную.

Он делал это каждый день. Месяц за месяцем. Без пропусков.

И каждый раз, когда он заканчивал, перед глазами на секунду вспыхивал знакомый полупрозрачный экран.

Спасение кошки с крыши — 1 секунда.

Помощь с колодцем — 40 секунд.

Возврат ягнёнка — 25 секунд.

Помощь старухе — 90 секунд.

Выслушать старика — 15 секунд.

Он копил. Медленно. Тихо. Секунды складывались в минуты. Минуты — в часы. Он не тратил почти ничего. Только микроскопические дозы — когда никто не видел, когда можно было списать на удачу, на случайность, на ловкость. Он поднял ведро из колодца чуть легче, чем должен был. Он поймал ягнёнка чуть быстрее, чем мог бы. Он удержал равновесие на краю крыши чуть увереннее, чем позволяло его тело.

Никто не замечал. Никто не должен был замечать.

Вечером он сел на кровать, закрыл глаза и вызвал экран.

Общий запас времени: 17 минут 42 секунды.

Семнадцать минут.

Сотни добрых дел. Бессонные ночи, когда он лежал и считал, планировал, ждал. И всё это — ради семнадцати минут силы.

«Семнадцать минут. Семнадцать жалких минут. Я, бог, который одним взглядом мог испепелить город, теперь коплю секунды, спасая кошек.»

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Это тело всегда отзывалось на боль. Хрупкое. Человеческое.

«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»

Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.

«Терпение. Я умею ждать.»

Но была одна вещь, которую он ждать не мог. Одна вещь, которая не становилась легче со временем, а, наоборот, точила его изнутри, как ржавчина точит железо.

Семья.

Поместье герцога Ортвина располагалось в долине, окружённой невысокими холмами, в сердце королевства Велленор. Хоумлендер узнал об этом мире больше, чем ему хотелось бы, — из чужих воспоминаний, из обрывков разговоров, из книг, которые он читал по ночам при свече.

Королевство Велленор было старым. Очень старым. Оно пережило три династии, две войны с соседним Кайрном и одну — с северными кланами Гримхольда. Сейчас правил король Аэдран III — немолодой, осторожный, больше озабоченный тем, чтобы удержать трон, чем тем, чтобы расширить границы. Велленор был не самым сильным королевством на континенте, но и не самым слабым. Держался за счёт Ауры. За счёт тех, кто ею владел.

Аура. Энергия. Сила, что течёт в крови. В этом мире она решала всё.

Хоумлендер узнал это быстро. Слишком быстро. В этом мире не было супергероев, не было «Семёрки», не было камер и рейтингов. Но было то же самое. Сила определяла место человека. Аура делала тебя кем-то. Без неё ты был никем.

Это знание жгло его изнутри. Каждый раз, когда он смотрел на свои руки, он вспоминал, что его прежняя сила — та, что делала его богом, — была не где-то там, не в этом мире. Она была в его родном мире. И он не мог её вернуть. Только копить секунды. Жалкие секунды.

«Я, который одним взглядом мог разрезать человека пополам, теперь считаю минуты. Минуты, которые я выторговываю у мира за спасённых кошек.»

Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду этого унижения.

Но ещё больше он ненавидел семью.

Герцог Ортвин, его отец, был человеком, которого Хоумлендер узнал бы в любой жизни. Высокий, седой, с прямой спиной и холодными серыми глазами. Он никогда не повышал голоса — ему это было не нужно. Одно его слово, один взгляд могли заставить слугу замереть на месте. Он был не жестоким — он был безразличным. И это было хуже.

Герцог владел землями от восточных холмов до реки Вейл. Восемь деревень, три города, четыре сотни воинов, две тысячи крестьян. Его слово было законом для всех, кто жил на этих землях. Он платил налоги королю, но в остальном был сам себе господин.

Аура герцога была сильной. Очень сильной. Хоумлендер видел однажды, как отец — ещё до того, как он занял это тело, — во время охоты одним ударом меча рассек ствол дерева толщиной в руку человека. Лезвие вспыхнуло голубым светом, и дерево упало. Слуги потом говорили об этом неделю. Герцог не сказал ни слова.

Мать, герцогиня Элирия, была другой. Тихая. Бледная. С потухшими глазами. Она почти не выходила из своих покоев, почти не разговаривала. Когда-то она, должно быть, была красивой — Хоумлендер видел старый портрет в галерее, — но теперь от той красоты осталась только тень. Она не владела Аурой. И это, как понял Хоумлендер, было её проклятием. Она вышла замуж за герцога из-за денег и положения, но так и не смогла дать ему то, что он хотел больше всего: сильных детей.

Она дала ему двоих. И один из них был ошибкой.

Младший брат, Каэл, был всем, чем Хоумлендер не был.

Семнадцать лет. Широкие плечи, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём, уверенная осанка. Аура проявилась у него в шесть лет — рано, очень рано. К двенадцати он уже владел мечом лучше большинства взрослых воинов. К пятнадцати — мог усиливать клинок так, что лезвие рассекало камень. Сейчас, в семнадцать, он был почти готов принять наследство. Отец уже начал вводить его в дела поместья. Учил управлять. Учил командовать.