Селина смотрела на него. Молча. В её глазах — что-то дрогнуло. Удивление? Обида? Что-то ещё?

— Почему… — начала она. — Почему ты не сказал?

Хоумлендер опустил глаза снова. Посмотрел в стол. Долго.

— Потому что мне стыдно, — сказал он тихо. — Потому что я… я не хотел, чтобы ты знала. Я не хотел, чтобы кто-то знал. Я ушёл из дома. Убежал. Ночью. Как вор. Потому что не мог больше там оставаться. Потому что… — он замолчал. Сжал челюсть. — Потому что меня там считали пустым. Никем. Ошибкой.

Он поднял глаза. Посмотрел на неё. В его глазах — что-то мокрое. Что-то, что он вызвал усилием воли. Что-то, что он умел делать.

— Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как они. Я не хотел, чтобы ты видела во мне… сына герцога. Или неудачника. Или… — он запнулся, — или ошибку. Я хотел, чтобы ты видела во мне меня. Просто меня. Даниэля.

Он замолчал. Опустил голову. Плечи поникли. Как человек, который выложил всё. Который больше не может держать это в себе.

Селина молчала. Долго. Очень долго.

А потом — заговорила. Тихо. Мягко.

— Я не смотрю на тебя так.

Он поднял глаза.

— Что?

— Я не смотрю на тебя так, как они. — Она смотрела на него. Прямо. Открыто. — Я не вижу в тебе сына герцога. Или неудачника. Или ошибку. Я вижу… — она запнулась, — я вижу человека, который спас меня. Который вытащил меня из-под камней. Который был рядом, когда я потеряла всё. Я вижу тебя. Просто тебя. Даниэля.

Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.

«Она купилась. Она верит. Она думает, что я — сломанный мальчик, который сбежал от жестокого отца. Она думает, что я — как она. Что я — жертва. Что я — тот, кого нужно спасать. Идеально.»

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я… я не знал, как ты отреагируешь. Я боялся, что ты… — он запнулся, — что ты уйдёшь. Что ты будешь смотреть на меня по-другому. Как они.

Она покачала головой.

— Я не уйду, — сказала она. — Я… — она помолчала, — я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Он смотрел на неё. Долго. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Он протянул руку. Взял её ладонь. Медленно. Осторожно.

— Тогда… — сказал он тихо. — Тогда пойдём со мной. В поместье. Я не хочу идти туда один. Я… — он снова запнулся, — я боюсь, что не справлюсь. Что сорвусь. Что скажу что-то, что нельзя будет исправить. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто… — он посмотрел ей в глаза, — кто верит в меня.

Селина смотрела на него. Долго. В её глазах — что-то тёплое. Что-то, что он не мог назвать.

— Я пойду, — сказала она. — Я пойду с тобой.

Он сжал её руку. Легко. Благодарно.

— Спасибо, — сказал он. — Я… я не знаю, что бы я делал без тебя.

Она улыбнулась. Слабо. Но искренне. Первый раз за много дней.

— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают… — она запнулась, — то, что делают те, кто рядом.

Хоумлендер смотрел на неё. Долго.

«То, что делают те, кто рядом. Она сказала это. Она думает, что мы — вместе. Что мы — команда. Что мы — что-то большее, чем просто двое авантюристов. Она думает, что я — её. Что она — моя. Что мы…»

Он отвёл взгляд.

«Это не так. Это не может быть так. Я — Хоумлендер. Я — бог. Я не могу быть с кем-то. Я не могу быть чьим-то. Я могу только использовать. И я использую её. Как использовал всех. Как буду использовать всех. Пока не получу то, что хочу.»

Но где-то глубоко — там, где он не хотел смотреть, — что-то сжалось. Что-то, что было не расчётом. Что-то, что было больно.

Он встал.

— Идём, — сказал он. — Нужно собраться. Дорога длинная.

Селина кивнула. Встала. Пошла за ним.

Они выехали через час.

Хоумлендер взял коня — того же гнедого, на котором приехал в Вейлгард. Селина — свою, серую, крепкую, с умными глазами. Собрали сумки. Взяли еду. Взяли оружие. Немного — они ехали не на войну. Пока не на войну.

Гонец ждал их у ворот. Он был удивлён, что милорд берёт с собой женщину. Но не спросил. Не его дело. Он просто поехал впереди — показывать дорогу.

Они ехали молча. Долго. Лес сменился полями. Поля — холмами. Холмы — снова лесом. Погода была серой, как и всё в этом королевстве — низкие тучи, редкий дождь, холодный ветер. Но Хоумлендер не замечал. Он думал.

«Отец. Я возвращаюсь. Я возвращаюсь туда, где меня считали пустым. Где брат смеялся надо мной. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались за спиной. Я возвращаюсь не как слабак. Не как бездарь. Не как ошибка. Я возвращаюсь как тот, кто уничтожил подземелье. Как тот, кто спас город. Как тот, кого называют героем. Но они не будут знать этого. Пока не будут. Я не покажу им. Пока не покажу.»

Он посмотрел на Селину. Она ехала рядом. Молча. Смотрела вперёд. На её лице была та самая отстранённость, которую он видел у неё в первые дни. Та, что скрывала что-то. Что-то, о чём она не говорила.

«Она думает, что помогает мне. Что она — мой щит. Что она — моя опора. Она не знает, что я — тот, от кого нужно защищаться. Она не знает, кто я. Она никогда не узнает. Но…»

Он замолчал. Внутри себя.

«Но я не хочу, чтобы она узнала. Не хочу, чтобы она видела. Не хочу, чтобы она боялась. Как Каэл. Как те разбойники. Как все, кто видел меня настоящего. Она… она не должна бояться. Она должна верить. В меня. В героя. В того, кем я притворяюсь.»

Он снова посмотрел на неё. На её профиль. На её руки, держащие поводья. На её волосы, выбившиеся из косы. На то, как она сидит в седле — ровно, уверенно, как палладин.

«Почему? Почему я не хочу, чтобы она боялась? Я не должен этого хотеть. Я не должен чувствовать это. Я — Хоумлендер. Я — бог. Боги не чувствуют. Боги не жалеют. Боги не…»

Он отвёл взгляд. Посмотрел вперёд. На дорогу. На холмы. На серое небо.

«Неважно. Это неважно. Важно только одно — добраться. Увидеть отца. Сказать ему то, что он хочет услышать. И уйти. Быстро. Тихо. Пока он не понял. Пока никто не понял.»

Он пришпорил коня. Селина — за ним.

На второй день пути они остановились на ночлег в трактире.

Маленьком. Придорожном. С грязным полом и кислым пивом. Но с кроватью. С двумя кроватями — для него и для неё. Хоумлендер заплатил. Селина села у окна. Смотрела на дорогу. Молча.

Он подошёл. Сел напротив. Посмотрел на неё.