— Жди внизу, — сказал Хоумлендер. — Я дам ответ.

Мальчишка кивнул и исчез. Хоумлендер закрыл дверь. Развернул пергамент.

Почерк отца он узнал сразу. Ровный, острый, без единой лишней черты. Так пишут люди, которые никогда не сомневаются в том, что говорят.

«Даниэль.

До меня дошли вести. Ты жив. Ты в Вейлгарде. Ты называешь себя авантюристом и, если верить слухам, стал героем.

Я не верю слухам. Я верю глазам. Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.

Не заставляй меня посылать людей дважды.

Ортвин.»

Хоумлендер прочитал. Потом ещё раз. Потом — третий. Медленно. Смакуя каждое слово.

«Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.»

Он опустил пергамент. Посмотрел в стену. Долго.

«Он зовёт. Не приказывает — зовёт. Хитро. Приказ я мог бы проигнорировать. Приказ — это вызов. А зов — это долг. Сын должен прийти, когда отец зовёт. Если не придёт — значит, он трус. Или предатель. Или и то и другое. И тогда отец придёт сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил здесь, рухнет.»

Он сел на кровать. Посмотрел на экран.

Общий запас времени: 6 часов 12 минут 44 секунды.

«Шесть часов. Против отца — хватит ли? Он не Бутчер. Он — герцог. У него солдаты. У него Аура. У него власть. Если он придёт сюда — он не будет ломать меня. Он будет ломать всё вокруг. Город. Гильдию. Селину. Всех, кто встал на мою сторону.»

Он сжал пергамент в кулаке. Потом — разжал. Разгладил. Аккуратно. Нельзя мять. Нельзя показывать, что это его задело.

«Значит, придётся идти. Придётся вернуться. Туда, откуда я ушёл. В дом, где меня считали пустым. В дом, где брат обмочился от страха, глядя мне в глаза. В дом, где отец сказал, что я — ошибка. Придётся смотреть им в лицо. Всем. И играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока.»

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел вниз. Улица просыпалась. Торговцы открывали лавки. Дети бежали в школу. Обычная жизнь. Обычный город.

«Я не хочу идти один. Если я пойду один — я могу сорваться. Могу сделать что-то, что нельзя будет исправить. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто будет смотреть на меня. Кто-то, перед кем я буду держать маску.»

Он подумал о Селине.

«Она. Она — идеально. Она верит в меня. Она видит во мне героя. Перед ней я не могу быть собой. Перед ней я должен быть хорошим. И она… она не даст мне сорваться. Своим присутствием. Своей верой. Своими глазами.»

Он усмехнулся. Тихо. Горько.

«Но есть проблема. Я соврал ей. Соврал всем. Сказал, что я — обычный скиталец. Никто. Просто человек с востока. Она поверила. Они все поверили. Но если я приведу её в дом герцога — она увидит. Услышит. Поймёт. Слуги. Стены. Имя. Всё это скажет ей — я не тот, кем представился. И тогда… тогда она начнёт задавать вопросы. А вопросы — это опасно.»

Он замер. Долго. Смотрел в окно.

«Значит, нужно сказать ей. Не всю правду — но часть. Достаточно, чтобы она не удивилась. Чтобы она думала, что я просто… скрывал своё происхождение. Что я — сын герцога, который ушёл из дома. Что я не хотел говорить об этом. Что мне стыдно. Что мне больно. Что я… раскаиваюсь.»

Он усмехнулся снова. На этот раз — холодно.

«Раскаяние. Я умею играть раскаяние. Я играл его сотни раз. Перед камерами. Перед советом директоров. Перед толпой. Перед Старлайт. Я умею делать так, чтобы люди верили, что мне жаль. Что я изменился. Что я — не тот, кем был. Это… это моя лучшая роль.»

Он отошёл от окна. Поправил одежду. Посмотрел на своё отражение — в мутном стекле, искажённое, тёмное.

«Ты справишься. Ты всегда справлялся. Ты — Хоумлендер. Ты — бог. И боги умеют играть.»

Он вышел из комнаты.

Селину он нашёл в зале. Она сидела за столом одна, перед ней стояла чашка с чем-то горячим — трава, скорее всего, потому что она не пила ничего крепкого с того дня, как они вышли из подземелья. Смотрела в стену. Не ела. Не пила. Просто сидела.

Он подошёл. Сел напротив. Молча.

Она подняла глаза. Посмотрела на него. Долго. Без улыбки.

— Что-то случилось, — сказала она. Не вопрос.

Хоумлендер положил пергамент на стол. Развернул. Подтолкнул к ней.

Она прочитала. Медленно. Потом — ещё раз. Потом подняла глаза.

— Твой отец, — сказала она. — Герцог Ортвин.

— Да.

— Он зовёт тебя домой.

— Да.

Она помолчала. Посмотрела на пергамент. Потом на него.

— Ты не хочешь идти.

Он посмотрел на неё. Молча. Долго.

«Она видит. Она всегда видит. Это опасно. Но сейчас — полезно.»

— Не хочу, — сказал он честно. Настолько честно, насколько мог. — Но должен. Если я не приду — он придёт сам. С людьми. С солдатами. Он не оставит это просто так. Он… — Хоумлендер помолчал, — он не из тех, кто прощает.

Селина кивнула. Медленно.

— Я знаю таких, — сказала она тихо. — В ордене были такие. Люди, которые не терпят неповиновения. Которые считают, что мир должен быть таким, как они хотят. И если ты не подчиняешься — ты враг.

Она посмотрела на него. Внимательно.

— Ты поэтому ушёл оттуда?

Хоумлендер молчал. Долго. Очень долго.

«Вот оно. Момент. Она спрашивает. Она хочет знать. Я должен ответить. Не всю правду. Но достаточно. Достаточно, чтобы она поверила. Чтобы она пошла со мной. Чтобы она не задавала лишних вопросов, когда увидит дом.»

Он опустил глаза. Посмотрел в стол. Как человек, которому стыдно. Как человек, который что-то скрывал. Как человек, который наконец решил признаться.

— Я… — начал он. Остановился. Вздохнул. — Я должен тебе кое-что сказать.

Селина напряглась. Он видел это — по тому, как она выпрямилась, как её рука легла на стол. Она ждала чего-то плохого. Она всегда ждала чего-то плохого.

— Я соврал тебе, — сказал он тихо. — Тогда. В первый день. Когда мы познакомились. Я сказал, что я — обычный скиталец. Никто. Просто человек с востока.

Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Прямо. Открыто. Так, как смотрят люди, которые признаются в чём-то постыдном.

— Это не так. Я не обычный скиталец. Я — сын герцога. Старший сын. Наследник — бывший наследник — дома Ортвинов.