— И бутылку рисовой водки, пожалуйста.

Продавец окинул его долгим оценивающим взглядом, неодобрительно покачал головой и достал из глубины прилавка пластиковую бутылку без этикетки:

— Двадцать шесть кредов. — Важно заявил он, с любопытством ожидая, как странный покупатель отреагирует на столь неприлично задранный ценник.

Но Давид в этот момент был настолько не в себе, что даже и не думал торговаться.

Молча расплатившись, он торопливо спрятал бутылку во внутренний карман своей куртки и быстрым шагом направился к подъезду.

Проводив его взглядом, продавец лишь удивленно пожал плечами: ну точно не в себе мужик.

Все-таки странный народ эти логисты.

Просидят две смены подряд в прямом подключении, вот у них мозг и встает набекрень.

На таких двинутых грех не заработать.

А когда до него дойдет, что за алкоголь можно было заплатить втрое меньше, он обретет бесценный опыт.

Удовлетворившись таким самооправданием, торговец бросил внимательный взгляд на черный фургончик без маркировки на бортах, который медленно выкатил из переулка и замер у подъезда, гася фары.

Прекрасно зная, кто именно ездит на таких вот безликих фургончиках, он коротко глянул под прилавок и незаметным движением ноги задвинул поглубже ящик, в котором своих покупателей ждали еще несколько бутылок с дрянной рисовой водкой.

Да, формально, местные власти запретили продавать алкоголь еще год назад.

Но спрос на него только продолжал расти, а прибыль с его продажи была слишком хороша, чтобы отказываться от этого маленького побочного дохода.

А даже если охрана и найдет бутылки, всегда же можно сказать, что это вовсе и не водка, а технический раствор, которым он чистит поверхность жаровен от жира — поди разбери.

В крайнем случае от угощения охранники и сами не откажутся.

Давид тем временем жадно накинулся на лапшу.

Он был не в том состоянии, чтобы что-то делать. И не в том состоянии, чтобы сидеть без дела.

Но нервное напряжение требовало хоть какой-то деятельности, и он не придумал ничего лучше, чем жевать.

Закончив с лапшой, он налил себе в пластиковый стаканчик немного теплой и дурно пахнущей водки.

Задержал дыхание, зажмурился и выпил, чувствуя себя то ли храбрецом, то ли идиотом.

Обжигающим комом жидкость прокатилась по пищеводу, разливаясь теплом по всему телу, но обратно не запросилась — и на том спасибо.

Жареный рис с улитками он ел уже более осмысленно, прикидывая, как теперь сложится его дальнейшая судьба.

Какое у него будет новое имя, и на какой планете он будет жить.

Рассуждал о том, получится ли поселиться на планете зеленого списка, вроде того же Гвалиора.

Или все же не стоит ждать от властей такой щедрости?

С Гвалиора мысли Давида переключились на нежную Свету, с которой у него только-только закрутился роман.

Но стоило только вспомнить ее наивные голубые глаза, как сердце логиста предательски сжималось.

В круговороте последних событий он и думать забыл о своей новой подруге, а теперь неожиданно опомнился и запереживал.

Но возможности что-то исправить уже не было.

Точка невозврата уже пройдена.

Дальше — только вперед.

Поддавшись грустным мыслям, он выпил подряд еще две рюмки, чтобы немного притупить не вовремя очнувшуюся совесть.

Но она лишь тяжелым комом осела где-то в глубине души.

Тут же Давид обругал себя: хорош он будет, если сейчас напьется. А напьется точно — еще одной рюмкой не ограничится.

Не доверяя своему чувству меры, он завернул бутылку в газету и вышел во двор, чтобы покурить.

Оглянувшись по сторонам, он сунул сверток в урну.

Вокруг никого не было — давешний торговец сосредоточенно чистил жаровню, из переулка выглядывал нос припаркованного фургончика с погасшими фарами.

Народ уже расходился по своим комнатам, а до комендантского часа оставалось сорок две минуты.

С чувством выполненного долга, Давид вернулся в свою комнату, твердо намереваясь вздремнуть.

Но уже через четверть часа выбежал из подъезда, воровато оглянулся по сторонам, вынул бутылку из урны и припустил обратно в комнату торопливым шагом.

Еще через час, когда система информирования известила об отбое, а Давид уже разделался с бутылкой, в его дверь постучали.

От дома Рощиных ехали молча, не снимая лицевых масок. Но стоило только полицейскому фургончику заехать в служебный гараж, как один из народных маршаллов схватил привезенный с собой почтовый ящик, размахнулся и с силой ударил им о бетонный пол.

В стороны разлетелись щепки, но он продолжал молотить импровизированной дубиной до тех пор, пока деревянный столбик не переломился пополам.

Сложив лицевую маску, офицер поморщился:

— Зак, ты закончил?

Отбросив в сторону древко, Ревский младший смял ногой жестяной корпус почтового ящика и отошел в сторону, складывая маску и открывая взору совсем юное, но чертовски злое лицо.

Удовлетворенно кивнув, Штерн повернулся к другому добровольцу:

— А вы, Михаил, потрудитесь объяснить, что в доме Рощиных делала ваша дочь? И почему она защищала Айвена?

Но за него ответил Зак, который все еще пребывал в бешенстве, и никак не мог успокоиться:

— А это как раз не секрет, господин Штерн, — Воскликнул он, с вызовом глядя на Михаила, — Его дочь с детства бегает за получеловеком. Вот и год назад она тоже путалась под ногами до тех пор, пока заместитель директора не соизволил отправить ее на Этрос!

— Зак, помолчи! Мы ждем объяснений, господин Киселев.

Михаил вздохнул и виновато опустил голову, разводя руками.

Узнав о романтическом свидании, которое Вероника назначила сыну предателя Гроува, поначалу он вышел из себя и уже готов был утром вызвать дочь на серьезный разговор.

Однако, немного остыв, он начал рассуждать здраво.

Как заместитель директора школы и ближайший сосед Рощиных, роль почтальона для арестанта он зачастую выполнял лично — в этом не было ничего сложного, ведь до почтового ящика от его крыльца были каких-то несколько метров.

Так, Михаил стал первым, кто узнал о планах Айвена покинуть планету сразу же после окончания домашнего ареста.

И он был искренне этому рад, ведь такое решение стало бы лучшим выходом как для самого юноши, так и для всех остальных.

А Плетора, пожалуй, действительно была оптимальным выбором для молодого человека с таким буйным темпераментом.

Поэтому, поразмыслив, Михаил решил, что предпринимать что-либо будет излишним — нужно было только потерпеть, пока проблема не решится сама собой.

Тем более что любые попытки запретить что-либо дочери все равно неизменно приводили к обратному результату.

Но все изменилось, когда Вероника собралась на романтическое свидание, а в почтовом ящике малолетнего преступника он обнаружил письмо с просьбой отменить его участие в колониальной миссии.

Теперь Айвен собирался остаться на Авантисе, и Михаил прекрасно понимал, что такое решение было полностью заслугой его дочери.

И это стало бы большой проблемой.

Будучи истинным патриотом своей родной планеты, господин Киселев искренне разделял все те претензии, которые его родина имела к Хуммод.

А когда вскрылась преступная деятельность Гроува, он был одним из первых, кто выразил общественное негодование в адрес негодяя-мода, который все эти годы жил у него под боком.

И допустить, чтобы его дочь опять ввязалась в скандальную историю, он никак не мог.

Ведь как минимум это ставило под удар его собственную репутацию, а также карьеру.

Поэтому тот план, который Михаил накануне вечером озвучил Стасу Ревскому, должен был поставить на Айвене крест.

И выглядел он вполне убедительно, требовалось только собрать побольше полицейских и заявиться в дом Рощиных с утра пораньше.

Использовать эффект неожиданности, задавить вопросами и пригрозить. Для пущего эффекта сломать что-нибудь из мебели. В идеале спровоцировать Айвена на агрессию по отношению к полиции, и проблема была бы решена раз и навсегда.