Айвен с любопытством сделал первый глоток и замер, с трудом удерживаясь от того, чтобы не сморщиться.

От напряжения глаз тут же начал дергаться. Но, не желая обижать подругу, он одобрительно покивал.

— У меня сейчас такое же глупое выражение лица, как и у тебя? — С сомнением спросила Вероника. — Впрочем, можешь не отвечать. И так ясно, что да.

Сморщившись, она вытерла губы салфеткой. Затем они оба накинулись на фрукты, чтобы хоть как-то перебить ужасный кисло-горький и маслянистый вкус, который, казалось, теперь останется с ними навсегда.

— Вино таким и должно быть? — Айвен снова содрогнулся, разглядывая этикетку. — Или оно испортилось?

— Наверняка испортилось. — Без уверенности в голосе произнесла Вероника. — У меня есть еще вторая бутылка, с Квалитаса. Будем пробовать?

— Спасибо, но я пас! — Юноша энергично замотал головой. — Кажется, алкоголь это не мое.

— Да, я тоже ожидала большего. — Вероника вздохнула. — А жаль, у меня был еще один тост.

— Какой?

Отставив бокал в сторону, она взяла его за руки и посмотрела ему прямо в глаза:

— За честного и достойного человека, которому я всегда буду благодарна за то, что он воспитал такого чудесного сына. За Петера Гроува!

Не отпуская его рук, она обошла столик и села рядом с ним, обнимая его за плечи.

И прежде чем Айвен успел что-то сказать, она запечатала его губы неумелым, но искренним поцелуем.

Запах ее волос дурманил, а сладость девичьих губ заставляла сразу забыть горечь вина.

И горечь всего последнего года.

Сердце громко стучало в груди, готовое выпрыгнуть, а горячее дыхание стало сбивчивым и прерывистым.

Нежные пальцы скользили по его груди, неумело расстегивая пуговицы.

— Расстегни молнию. — Между поцелуями, задыхаясь, попросила она.

С трудом переведя дыхание, Айвен провел рукой по ее спине.

Бретельки платья послушно соскользнули с ее плеч, и его сердце забилось еще сильнее.

В следующее мгновение, повинуясь мысленному приказу девушки, свет погас.

Откидываясь на спину, она потянула юношу вслед за собой, и его руки коснулись теплого и живого.

Когда свет в шатре погас, Михаил хмуро покачал головой, стоя у окна в своем кабинете.

Третий этаж был достаточно высок, чтобы живая изгородь не мешала обзору.

Поэтому он прекрасно видел, как его дочь пробралась на задний двор Рощиных. И как торопливо она собирала туристический шатер, предусмотрительно расположенный за пышным олеандровым кустом.

Жена уже давно ушла спать, а он, сославшись на работу, поднялся наверх сразу же, как только Вероника вышла из дома.

Его искренне обеспокоил тот тон, которым она с ним разговаривала. И этот случай давал ясно понять, что ситуация снова вышла из-под контроля.

Одно дело общение, пусть даже и днями напролет. Но это уже не лезло ни в какие ворота!

Набив трубку табаком, он спустился на крыльцо и закурил, что позволял себе только в самые трудные минуты.

Подмывало постучаться в дверь Елены, чтобы в ее компании заявиться к туристическому шатру и учинить скандал.

Но как раз этого делать было нельзя ни в коем случае — станет только еще хуже.

Бросив взгляд на почтовый ящик, Михаил увидел, что флажок поднят. Значит, внутри было письмо, ждущее отправки.

Заинтригованный, он заглянул внутрь — так и есть, желтый конверт.

Вернувшись с ним на свое крыльцо под ночную лампу, он отложил трубку, извлек сложенный лист бумаги и углубился в чтение.

Вникая в суть написанного, Михаил побледнел и поджал губы. Затем скомкал бумажный лист, сжал его в кулаке и потряс им в воздухе.

Отдышавшись, он вернулся в свой кабинет, сел в кресло, и, поколебавшись, набрал номер.

— Добрый вечер, господин Ревский. Извините за поздний звонок, но у меня непредвиденные обстоятельства. — Он запнулся, набираясь решимости. — Я готов помочь вам в решении одной вашей проблемы. Нет, до завтра не терпит, у нас очень мало времени.

Вечер начался с того, что на сцену вышла стройная светловолосая девушка. В ее волосы были вплетены белые и розовые ленты, а в руках она держала потертую акустическую гитару.

Поприветствовав публику взмахом руки, она поправила микрофон, и зал наполнился ее проникновенным голосом.

«Эта песня не про войну столетья

Не тихий плачь, идущий из-под плети

Я не собираюсь жить всю жизнь в огне

Быть апатридом — значит стоять в стороне

Жизнь моя

Идет за горизонт событий

Стану ль я

Топить ее в кровопролитие?

Уж лучше я уйду одна в закат

Ведь жизнь — моя»

Тронутый ее песней, Костя перевел симпатичной дебютантке несколько кредов и бурно захлопал в ладоши.

Но его аплодисменты потонули в мрачной тишине — публика смотрела на девушку с нескрываемым осуждением.

Раздался свист, а откуда-то с дальних рядов на сцену полетела бутылка.

Ничего не понимая, молодой техник начал удивленно озираться по сторонам. Но обаятельную певицу такая реакция совершенно не удивила.

С кривой ухмылкой она поклонилась залу и удалилась за кулисы.

— Анька доиграется, если будет снова петь тут такие песни. — Прокомментировал апатрид в растянутом полосатом свитере, стоящий рядом с Костей. — Сегодня ее спасло только то, что она местная, и ее тут хорошо знают. За старые заслуги, так сказать… Но в следующий раз ее на сцену лучше не пускать, иначе будет беда.

— Нельзя не пускать. — С досадой возразил ему другой апатрид. — На сцену может выйти каждый желающий — такие правила. А, значит, рано или поздно она доиграется.

— Надо с ней поговорить. — Согласился первый.

— Парни, объясните, что не так с ее песней? — Костя подошел к ним поближе. — Мне она очень понравилась.

Покосившись на него, один апатрид вполголоса выругался, а другой презрительно сплюнул.

Смутившись, техник извинился и отошел к барной стойке: капитан велел быть скромным и дружелюбным, поэтому он честно старался избегать неприятностей.

На сцену тем временем вышел новый дебютант, которым оказался худой апатрид с растрепанными волосами.

Постучав пальцем по микрофону, он без предисловий провел медиатором по струнам, и по залу прокатился тяжелый гитарный риф.

Тихий и вкрадчивый в начале песни, его голос постепенно набирал обороты и взрывался в припеве:

«Ты говоришь, я отброс

Если я апатрид

И мой гнев…

Рвется из груди.

Уже поздно бежать

Ведь тебе не уйти

Бури не избежать

Если на пути апатрид»

Эту песню публика встретила уже намного лучше. Покачиваясь в такт музыке, толпа подпевала, а проекция над сценой золотилась переводами.

Следующими на сцену вышел местный звездный коллектив, который зал встретил восторженным ревом.

Солист поприветствовал публику и издал бешеный крик.

«Убит — и за что?

Хватит терпеть!

Мы идем! Мы идем! Мы идем!

Раз! Что с тобой не так?

Два! Помни, кто твой враг!

Три! Сожми кулак!

Ооо!

Тронь нас еще! Еще!

И тебе конец

Мы идем! Мы идем! Мы идем!