Ясное дело, пока никто консультантов из поместья отпускать не собирался, равно как до времени представлять связь с внешним миром (уж больно тема была щекотливая), обеспечивая горячительным в той мере, чтобы не казалось, будто их удерживают — скорее консультантам было просто плохо самим выйти из гостевых комнат. Поутру новорожденными пингвинами — неуклюжими и грустными — они собирались на верхних этажах, делали новые пометки и записки, выбирали жребием парламентера, спускавшегося к князьям вниз и под полные надежды взгляды столпившихся у лестницы второго этажа коллег обменивавшего бумаги на водку и еду. Похмелье заставляло припоминать все новые и новые детали, потому что листы внимательно читались пока еще трезвыми князьями, не принимающими повторы. За пять дней материалов набралось на небольшую гору — память выжималась до донышка.

Правда, часть бесценных бумаг отчего-то валялась на полу, и никто не торопился их поднимать…

Автоматически поведя взглядом вниз, Юсупов зацепился им за край сброшенной на пол скатерти. Ах да, присутствовал еще отец невесты — Еремеев-старший, на правах хозяина дома и совладельца одного процента от будущего канала. Этот с мудростью кота выбрал место для ночевки под широким и тяжелым столом — просто так не сдвинуть, да и пнуть ноги не достают. Еще и скатертью укрылся, стервец…

Польза от Еремеева была значительная — он знал, где в этом доме есть еда и питье. Вернее, где она есть еще после того, как все, что было на кухне и в погребах, съели и выпили. Под домом же были какие-то совершенно несуразные катакомбы, из которых глава дома всякий раз деловито являлся с ящиком горячительного и мешком продуктов. Пять дней подряд, три раза в день. И не похоже, что запасы собирались заканчиваться.

Свите же князей настрого было сказано господ не беспокоить — они и не беспокоили, оставаясь за воротами усадьбы. Особенно после вертолета. «Скорая» приехала на чадный дым и отчего-то возжелала лечить не вертолетчиков, а Долгорукого с Давыдовым, яростно споривших на крыше усадьбы, у кого из них лучше получается строевая подготовка молодых бойцов. Вместо молодых бойцов были примы Большого театра — первое и второе отделения. Собственно, после того как дамы озвучили принадлежность к первому и второму театральным отделениям, спор и был затеян… Карета «Скорой помощи», понятное дело, подготовке мешала. Денег откупиться не было, но были лопата и знание, где деньги есть — исключительно в долг. Мелочи жизни.

— Твое сиятельство! — уже нетерпеливо позвал его Долгорукий, продолжая напряженно глядеть на этикетку бутилированной воды.

Собственно, воду привезли сегодня утром, загрузив упаковками целую телегу с запряженной в нее лошадью, самоходом прошедшую от парадных ворот до самой усадьбы. Прибытие вызвало исключительно положительные эмоции — как у князей, даже заспоривших, кто из их слуг догадался снабдить их целебной водой, не нарушив приказа не являться им на глаза, так и у Давыдова, с ходу опознавшего в лошадке племенную ахалтекинскую породу и заворковавшего вокруг нее с нешуточной заботой — даже позабыв о выпивке и новых застольных тостах… А если не пьет Давыдов, то и у остальных появлялся шанс выжить…

— Князь!!!

— Что?..

— У тебя в роду татары были?

— Ну, были, — равнодушно пожал плечами Юсупов.

— И Кремль жгли?

— Жгли… — вздохнул тот.

Собственно, было это поболее тысячи лет назад, оттого ответ слышался исторической справкой, а не чем-то обидным для ныне живущих в столице. Тем более что прошлые полтысячи лет Юсуповы занимались делом абсолютно противоположным.

— А монголы в твоем роду были? — не унимался Долгорукий.

— Само собой.

— На Урале, поди, тоже города палили с четырех сторон?

— Палили, — меланхолично подтвердил Юсупов, дотягиваясь до аналогичной бутылки и одним движением скручивая с нее крышку, — если там бунтовали. Наши города были, и земли тоже наши… — он попробовал прохладную и вкусную воду, — пока Золотая Орда не пала…

— А я еще сомневался, внук он тебе или нет… — отчего-то пробормотал Долгорукий, отложив бутылку и с силой протерев глаза.

— Чего это не внук? — вяло возмутился князь, вновь пробуя воду.

— Внук-внук, — тут же заверил Долгорукий. — Твой Максим, пока мы пили, Кремль и пригороды Екатеринбурга сжег.

Вода резко попросилась обратно.

— Чего? — протерев губы, недоверчиво посмотрел на соседа Юсупов.

— А ты этикетку на бутылке почитай, — посоветовали ему.

На робкую улыбку князя — готового к шутке, даже нескладной — последовал в ответ серьезный и напряженный взгляд.

Юсупов резко схватился за пластик и вчитался в мелкий шрифт на боковых гранях этикетки — там, где полагалось быть справочной информации об изготовителе, сроках годности и прочей обязательной чепухе. Но сейчас было отпечатано совсем иное — деловитое, хронологичное и крайне, крайне болезненное для похмельной головы.

Уловив движение рядом, князь на секунду поднял взгляд и скривился — до того дремавшие Панкратов и Галицкий с Шуйским тоже с напряженным видом читали этикетку. Ага, спят они…

— Господа! — нашел самое время, чтобы объявиться, князь Давыдов, вошедший с парадного входа в идеальном, словно выглаженном гусарском мундире и блиставший совершенно возмутительной бодростью. — Лошадь обихожена, я в город. Вам что-нибудь захватить?

— Захватите нам Москву… — проскрипел Галицкий, трогая расстегнутый ворот рубашки и ослабляя его еще на одну пуговицу.

— Что-то случилось? — заметил общее напряжение Давыдов.

— Вода с нами случилась, — мрачно сообщил ему Юсупов.

Князь задумался на мгновение, взял еще одну бутылку и скинул под стол. Еремеева это тоже касалось.

Под столом возмутились, но затем, видимо, тоже вчитались в буквы — судя по тому, как резко стукнула снизу по столешнице голова хозяина дома. Ну да — там же текст начинается с «Еремееву Нику похитили»…

— О, вода — это весьма коварная субстанция! — воодушевленно отметил Давыдов. — Иногда кажется — уже трезвый. А как попил водички — так снова праздник!

А затем приметил хмурые взгляды в свой адрес и, притихнув, осторожно двинулся в обход стола к своему месту.

— Вы берите воду и читайте, — посоветовал ему Галицкий.

— «Во второй упаковке снизу не вода, а водка», — зачитал Давыдов нижнюю строчку как самую важную — именно там боевому гусару обычно писали, орден его ожидает за воинский подвиг или опала.

— Выше читайте.

Недоверчиво покосившись на Галицкого, Давыдов все-таки послушался.

— О!..

— Я сначала думал — все, белочка, допился, — напряженно поддакнул его эмоции Долгорукий, продолжая тереть лицо, — но что-то все складно написано…

— Это не белочка. Это песец, — мрачно отозвался Юсупов, содрав этикетку и комкая ее в руках. — Я этого зверя хорошо знаю. Он у меня ручной был.

— Мою Нику похитили! — донесся злой голос из-под стола. — Всех убью, один останусь! Галицкий, Долгорукий, уберите ноги со скатерти, я хочу встать!

— Вы дочитайте: там уже освободили, — даже не пошевелился Галицкий, игнорируя ерзанья под ногами.

— Слушайте, ну это же возмутительно! — отставив воду в сторону, хлопнул по столешнице гусар. — Какого демона пили мы, а дерется он?! Никогда со мной не было такого позора!

И только Шуйский молча читал текст раз за разом, мрачнея все сильнее и сильнее. Быть может, потому что осознавал гораздо лучше остальных последствия сожженного пригорода, бывшего в собственности самого императора. А также реакцию хозяина Кремля на бомбардировку и разрушение до фундамента одной из башен — пусть чужой, но в сотнях метров от собственного дома.

— Я предлагаю узнать детали. — Долгорукий положил ладони на столешницу и посмотрел в сторону ворот усадьбы, где обязаны были дожидаться слуги.

Слуги, которым они сами запретили их тревожить — пусть даже звонит сам император… Тогда им показалось, что это сравнение избыточно…

— Еремеев, у тебя телефон есть к главным воротам? Позвони, пусть пришлют кого из наших людей… — усталым голосом распорядился князь Юсупов.