Нет, нет, нет — под мягкий, сочувствующий голос взрывная волна станет медленно ломать пальцы пунктуацией, через наречия и союзные слова переходя от них к плечевым суставам и коленным чашечкам, обращая в месиво и фарш руки и ноги грамматическими ошибками, вскрывая живот и грудную клетку устойчивыми речевыми оборотами, показывая всю бедность и жалкость внутреннего мира. И бесформенным обрубком, уже жаждущим конца пытки, можно только простонать: «Людмила Семеновна, можно я перепишу?»

Я выдохнул и открыл глаза, глядя на экзаменационное задание перед собой. «Выделите предложения, где синонимическая замена придаточной части сложноподчиненного предложения причастным оборотом невозможна».

Пожалуй, близкий взрыв мины я переживу даже в костюме. Но вот это — вряд ли.

Ладно, отложим и перейдем к следующему. «Выделите прилагательные, которые выступают в роли части сказуемого».

Перевел взгляд чуть выше, а затем медленно обвел им класс, заполненный сосредоточенно пишущими свои варианты ребятами и девчонками. Как они могут быть так спокойны, когда тут происходит такое?!

— У вас какие-то вопросы? — поправила массивную оправу очков куратор сегодняшнего экзамена и по совместительству — цербер этой аудитории.

«Человек ли вы?»

— Нет-нет, все под контролем. — Я перехватил ручку поудобнее и попытался отразить на лице ту же уверенность, что у соседа справа.

«Из предложений выпишите подчинительные словосочетания со связью примыкание».

Ну вот, уже легче!

По лбу покатилась капелька пота. Ладно, сначала сочинение: «Проблема выбора жизненного пути». Да какая тут проблема — захотел стать императором, так создал свою империю и заставил с ней считаться. Это вам не сложноподчиненные предложения — тут все проще, если видеть цель и идти, пока дают идти. А если не дают — лететь, ехать на поезде, ползти, пока не переползешь тела мешающих, и можно будет вновь встать в полный рост.

Но текст я все же выполнил по всем канонам, с отсылками к классической литературе, пользуясь главным правилом: писать то, что хотят услышать.

Справился, считаю, хорошо. Заодно хватило времени вернуться к спорным заданиям и высказать свою точку зрения на их счет.

А самое приятное — никто мне не мешал. Ни криков в окно, ни попыток подорвать здание. Благостно.

Артема с его, похоже, постоянным сопровождением в виде Веры обнаружил уже вне здания, сидящими на мраморном бортике возле фонтана. Вид друг имел траурный, под стать своему черному костюму, а во взгляде чувствовалась вся боль и обида, которую только может причинить бездушная машина образования выбравшемуся из леса медведю. Он к ним с добром — а они его палкой, дефисом и тире по голове…

— Он сидит и молчит, — вместо «здравствуйте» тревожно сообщила девушка, продолжая придерживать кавалера за руку. — Уже долго, почти пять минут!

На меня Вера посмотрела только мельком, да и я в ее внимании не нуждался.

— Хм… — пощелкал я пальцами перед лицом Артема, не добившись никакого результата. — Понятно.

— Что понятно?!

— Недостаток энергии, — присел я с другой от Артема стороны, достал из внутреннего кармана шоколадку. — Организм большой, энергопотери при стрессовой работе мозга запредельные.

Девушка с недоверием проследила, как я снимаю этикетку и осторожно подвожу лакомство к лицу друга. Даже с возмущением — будто я над ним издеваться вздумал.

Стоило шоколадке достичь критической дистанции от носа, как немедленно открылся зубастый пищеприемник и попытался уцепиться за лакомство. Но я опытным жестом отвел руку в сторону и вложил шоколад Артему в ладонь.

Тот сработал так, как обычно, — по кратчайшей траектории вернул шоколад туда, где секундой раньше зазря клацнули зубы, и активно заработал челюстями.

— Ну вот, критический момент миновал, организм выходит на обычный режим, — подытожил я, передавая ему новую шоколадку.

Хотя в таком состоянии Артем с одинаковым успехом пережевывает шоколад, карамель в обертке и кедровые шишки.

— А можно я? — робко попросила Вера, протянув раскрытую ладошку.

Покосился на нее с сомнением, но все же постарался быть объективным. В конце концов, данные из лаборатории пока не пришли, и все с ней может быть действительно хорошо и прекрасно.

— Убери обертку и отдай ему, — вздохнув, согласился.

Та выполнила все ровно наполовину — с трогательной романтичностью вознамерившись покормить Артема с рук. А винить будут меня!

— Вера! — одернул я.

Та горделиво приподняла подбородок и продолжила путь в отделение травматологии, глупости и хирургии.

«Ладно: если девочка хочет покормить медведя — девочка покормит медведя…» — уже внутренне махнул я рукой.

Артем среагировал как положено хищнику — сразу ухватив шоколадку под две фаланги пальцев, ее державших. Но, к удивлению, зубы не сомкнул, задумчиво подержав и отпустив назад. Шоколад, естественно, не вернул (а когда такое вообще было?).

«Это что же, у него все серьезно?» — удивился я, сбрасывая с телефона набранный номер «скорой помощи».

Вера, порозовев, смущенно отвернулась, платочком с милой розовой вышивкой украдкой оттирая пальчики. Артем же сделал хватательное движение рукой, ожидая новой шоколадки.

— Хватит тебе, — постановил я, не собираясь переводить НЗ.

— Максим, ну еще немножко? — заступилась за него Вера.

— Я его норму знаю, — отмахнулся от посягательств на мой шоколад и громко щелкнул у Артема рядом с ухом.

Друг встрепенулся, с шумом вобрал воздух, еще содержащий в себе приятные ароматы, выдохнул и посмотрел уже осмысленно.

— Максим, у тебя гаубицы с Сортировочной еще не уехали? — спросил он чуть нервно, облизав пересохшие губы.

— Сразу видно разумного человека! — обрадовался я, вновь доставая телефон. — Сейчас свяжусь с боевым расчетом.

— Стойте! — спохватилась Вера, вставая перед нами и требовательно заглядывая нам в глаза. — Я не знаю, что вы задумали, но вы этого делать не будете!

— Не угадала, — отреагировал я, прислушиваясь к длинным гудкам.

— Артем, да подождите вы!

— Максим, подожди… — чуть поморщившись, попросил друг.

Со вздохом я нажал отбой и скептически взглянул на девушку.

— Средний проходной балл на «Мировую политику» в прошлом году был восемьдесят баллов! У вас за два экзамена — почти по сто! То есть если даже будет шестьдесят, то ничего страшного не произойдет!

— У меня девяносто девять по математике, — поморщился Артем.

— Но и русский ведь не на тройку? — логично заметила Вера.

— Нет, не все так плохо, конечно, — провел друг ладонями по лицу, — но там какая-то дикость. Вот что такое «синестезийная метафора», а? А «полипредикативные сложные предложения»?

— Понимание русского языка на таком уровне приходит примерно с восьмой-девятой кошкой, — важно отметил я и был проигнорирован.

— Н-не знаю… — чуть испуганно произнесла девушка, и вот ее он услышал.

— Вот! И я не знаю! А это же русский язык, я же на нем разговариваю! — возмутился товарищ. — Думаю на нем! Как такое вообще можно придумать, а? Зачем? За что?!

— Ты видел их зарплаты? — привел я довод. — Может, они хотят, чтобы другие тоже страдали.

— А может, вас валят? — пискнула Вера и замерла под нашими задумчивыми взглядами. — С-слишком высокие баллы? А мест — мало…

— Конверт был не вскрыт, — заметил Артем.

— Но это ничего не значит, — добавил я от себя.

Впрочем, к этой версии мы оба отнеслись скептически — не из-за того, что такого быть не может. Просто объяснять собственные сложности внешним заговором было настолько недостойно, что попросту не хотелось это обсуждать. Даже если злоумышляют — на то и голова на плечах, чтобы пройти испытание достойно. А если что-то пойдет не так — вовремя взорвать результаты.

— Значит, историю и английский надо сдавать идеально, — подытожил друг само собой разумеющееся.

С английским, в общем-то, точно проблем не ожидается — на нем Артем думать тоже способен. А вот история…