От такого взгляд его немного прояснился — быть может, удивление прорвало закольцованные в голове мысли про свитского.

— Так вот, пан. Там стоит пушка калибра сто двадцать пять миллиметров. И если закрепить напротив нее коровью тушу, а потом выстрелить, то эту горемычную тушу распылит на атомы. Ни единого следа не остается. Ни единого. Представляете?

Тот механически кивнул.

— Давайте подпишем документы и пойдем спать, — заверил я столь же спокойным и доброжелательным голосом.

— Я подпишу, — дернулся он и с испугом отодвинулся к Артему, бросив на него жалобный взгляд, словно в поисках защиты. — Где подписать?

— Работайте. Но если что — я рядом, — одобрил я его энтузиазм и направился на кухню.

Есть хотелось страшно — с утра маковой росинки во рту не было.

— Получилось, Максим Михайлович? — осторожно спросил юрист, наливая воды в протянутый мною стакан.

— Дипломатия — это мое, — довольно кивнул я.

В общем, в гостиной справились, пока я завершал поздний ужин.

Нам достались пакет подписанных и заверенных документов, ключи, кредитные карты и деньги, пану — одежда.

Все вместе, уже договорившись, что нет между нами больше конфликта, спустились вниз на лифте. Вышли из здания, попрощались и направились по своим делам.

Только вот пана Янковского больше не пустили обратно внутрь парадной.

— Подождите, но я здесь живу! — негодовал он в голос, что было слышно и нам.

— Ваш ключ и карту жильца, будьте любезны, — настойчиво спросил охранник.

— Эти забрали, — оглянулся он на нас. — То есть… я хотел сказать, я потерял! Номер пять тысяч двести тридцать! Извольте проверить!

— Одну минуту… Номер только что сдан обратно.

— Я передумал!

— В таком случае будьте любезны оплатить за проживание.

— Я уже заплатил! За месяц!

— Но вы сдали апартаменты в неподобающем виде, который был компенсирован за счет остатка средств по аренде. Пункт договора шесть-двенадцать.

— Это какое-то мошенничество!

— У вас есть еще вопросы, господин?

— И где мне теперь жить?!

— Не могу решать за вас, господин.

Мы с Артемом понимающе переглянулись и, попрощавшись с юристами, направились к «мерседесу».

Длинный день и ночь подходили к концу, хотя просто так его нам завершить не дали.

— У вас будут проблемы с Глинскими, — сочувственно произнес представитель хозяина этой части города, принимая свою долю в виде документов на одну из фирм с солидной суммой на счету.

Условно, пришлось отдать половину всего, что удалось выбить из скользкого и откровенно мерзкого упыря, который до сих пор продолжал бесноваться перед порогом высотки.

— Мы могли бы помочь с их решением, — добавил чиновник со скрытой досадой, заметив в ответ на его предложение откровенное равнодушие на моем лице и столь же яркое проявление чувств у Артема.

Явно на вторую половину от награбленного у грабителя нацелился.

— Глинские — очень сильный род, им очень не понравится, что с одним из их клиентов можно сотворить… Восстановление справедливости без их участия, — тщательно подобрал он слова. — Для репутации рода и бизнеса будет вредно, если они оставят все так, как есть. Мой господин не хотел бы, чтобы пострадали такие достойные люди, как вы.

— Благодарим, но в вашем содействии нет необходимости, — нашел в себе силы на вежливость Артем.

— Я полагаю, вам следует уточнить, что хотел бы ваш господин, — вежливо попенял я чиновнику. — Заодно спросите господина, как она относится к земле под этими высотками. Быть может, она хотела бы построить на ней что-то другое вместо них? Будет шумно, но результат может оправдать временные неудобства. В ином случае давайте вместе наслаждаться красотой этих построек и помнить, что окружающая тишина зависит от каждого из нас.

— Я передам это моему господину, — коротко поклонился он и ушел к своей машине (кстати, чистокровный «роллс-ройс»), прижимая папку с бумагами.

— Я не понял… — после паузы, хмурясь и явно обдумывая, произнес Артем, — почему «она», если «господин»?

— Как фирма называлась, на которую мы часть денег перекинули и отдали?

— «ООО „Роза“».

— Дарите девушкам цветы, — важно поднял я перст ввысь.

Артем фыркнул и повел машину. Понятное дело, никаких Глинских он не боялся просто по происхождению.

Мне же было настолько наплевать на род, который ведет себя нагло и вызывающе, прикрываясь силой охранного сообщества Древичей… что становилось даже неловко, как представишь, что с ними будет, если Древичи внезапно расторгнут контракт. Впрочем, до этого не дойдет — местная хозяйка сама урезонит недовольных аристократов хотя бы из-за участия в этом деле князей Шуйских. Это ж какая радость будет древнему роду подхватить прямой намек на войну и с чистой совестью снести символ попрания их прав и вольницы… А ведь высотки хозяйке нравятся, не захочет она их терять — хотя бы потому, что нет в стране иного места, где так болезненно и демонстративно щелкают по носу представителей древнейших родов.

— У тебя можно будет заночевать? — спросил Артем.

— Конечно.

— Максим… — произнес он уже после того, как мы доехали до моей высотки, но еще не вышли из машины. — Не сочти за наглость и не обижайся. Хочу стребовать с тебя долг, — помрачнел он, явно без особого удовольствия произнося эти слова.

— Говори.

— Так сложилось, что у меня нет под рукой моих людей, — сосредоточенно говорил он, глядя перед собой, — мне тут не на кого опереться, и я благодарен тебе за помощь.

У Артема дома есть все, что и у меня, в общем-то. Только больше, лучше, дороже, сильнее и многочисленнее, с огромным количеством верных людей. Один аэропорт если вспомнить — там же они все лично его были…

Так что эти его слова — не признание слабости, а просто обстоятельства. Сегодня информацию и специалистов ему поставляю я. Но если дома у него все успокоится, то уже у меня появится повод по-доброму завидовать мощи и возможностям княжеского рода. Слишком много у них скопилось за поколения, хоть и не без осечек работает.

— Есть еще одно дело, которое нужно завершить. — Он опустил руку во внутренний карман пиджака и достал сложенные вдвое обычные тетрадные листочки, исписанные знакомым почерком — его, Артема, почерком. — Тут список людей, которые непосредственно виновны и замешаны в преступлении, сотворенном против меня. Все эти квартирные жулики и те, кто за ними.

Я взял протянутые мне листки, повертел, увидев фамилии в том числе и на обороте, и вопросительно посмотрел на друга.

— Я хочу, чтобы они страдали. Чтобы за этим проследили.

— До конца жизни? — приподнял я бровь.

Артем сжал кулаки, но потом выдохнул и ответил расслабленно:

— Пусть будет год. Если кто-то сможет исправиться…

— Пребывая на самом дне? — усомнился я в возможности подобного.

— Если кто-то додумается самостоятельно пойти в полицию и покаяться. Если кто-то уйдет волонтером в туберкулезные диспансеры и хосписы для обреченных. Если кто-то завербуется в охрану границы. Я прощу.

— Хорошо, — забрал я листки себе в карман, — будет сделано.

— Твой долг закрыт, — буднично подытожил Артем.

— Пойдем спать, — ободряюще пригласил я его, указав на вход в здание. — Тебя пустят и проводят в номер. Я машину запаркую позади здания и тоже спать.

— Спокойной ночи.

Оставил машину, вышел в уже посветлевшую у горизонта ночь, потянулся руками вверх. Хрустнули листочки, переданные Артемом, во внутреннем кармане. Равнодушно поправил их и шагнул в сторону здания. Где и замер на полушаге.

Быть может, была тому причиной усталость, выкристаллизовавшая разум до чистоты. А может — холодный ветер, налетевший и пробравший до озноба. Или же хруст той бумажки со списком обреченных людей стал последним звеном в цепочке мыслей, до поры таящихся в подсознании. Слишком часто и искренне мне это повторяли в последние дни.

— Я действительно чудовище… — произнес еле слышно, констатируя факт.