Дневной свет ударил через резко открывшуюся дверь. Тот же охранник, что застегивал наручники, невозмутимо расстегнул браслеты на ногах, вывел Кочетова из кузова и вручил очередной пакет с одеждой, водрузив сверху нормальные ботинки.

— С вами хотят поговорить. Переодевайтесь и садитесь в машину. — Распорядившись, охранник деликатно повернулся спиной.

Жил осенней жизнью лесной массив у поворота. Сбежать? А далеко ли удастся?

И Силы… Все еще нет.

Неспешно раздумывая и оценивая шансы на побег, Кочетов переоделся в джинсы, рубашку и серую кофту. Чуть подумав, водрузил на глаза темные очки, обнаружившиеся в пакете, и последовал к уже распахнутой задней двери машины сопровождения.

— Олег Степанович Кочетов… — изучая бумаги на коленях, мазнул по нему взгляду знакомый мужчина из ИСБ.

— Я…

— Умер… — завершил свою фразу тот, игнорируя Олега. — Казалось бы, оставил щедрое наследство. Но, как выяснится совсем скоро, опутанное долгами и залоговыми расписками. В итоге клубы достанутся ряду банков, местных и зарубежных. Спортивные залы перекупит федеральная сеть, другое имущество тоже не останется без владельцев. Но войдет в итоге все это в молодой холдинг «Алькут», зарегистрированный на Сейшельских островах под руководством Питера Юзефовича Джексона. Это теперь вы.

Вместе с последней фразой Кочетову вручили фото с изображением тучного и воистину огромного мужчины — как вширь, так и в высоту. На нынешнего Олега совершенно непохожего. Разве что ростом, да и то… Из-за объема талии Джексон казался ниже.

— Наберете в весе. Можете уже начинать — вот чипсы, кола. — Указал он на карман в переднем сиденье. — Татуировки вам сведут, нанесут новые. Характер у Джексона аскетический, так что со старыми излишествами придется попрощаться. Никаких картин и особняков. Хотя бы первое время. «Крыша» будет тоже другой, со старой проблемы.

— Что дальше? — Холодный ум Кочетова уже понял, что убивать его не станут.

А значит, вопрос был вполне логичен.

— Продолжите заниматься тем, что умеете. У нас не так много хороших и ответственных исполнителей, чтобы терять их просто так, — поднялся на него взгляд равнодушных глаз.

— Если татуировки сведут… — неожиданно ворохнулось в душе совершенно посторонняя мысль, на фоне адреналиновой волны, пришедшей с осознанием новой жизни, показавшаяся очень важной. — Я смогу повидаться с отцом?

— Насколько я знаю, у вашего нового образа нет отца. — Холодные глаза посмотрели на Олега, и тот согласно прикрыл глаза.

Не судьба… Даже в этой жизни…

— Еще вопросы?

— Что именно пошло не так в операции с Зубовым?

— Не занимайтесь стратегическим планированием, это не ваш конек, — холодно осадили его.

— Я бы не хотел допустить такую ошибку снова, — изобразил раскаяние Кочетов.

— Хм… Могу только порекомендовать внимательно смотреть, как общаются люди между собой, — подумав, решил сказать представитель госбезопасности. — И если сын аристократа начинает бегать по распоряжениям простолюдинов из собственной команды… делайте соответствующие выводы.

— Был кто-то инкогнито? — сжал кулаки Олег.

— Многие знания несут многие печали, верно? Давайте сосредоточимся на нашей миссии и не допустим, чтобы раковая опухоль кланов убила нашу любимую страну. Пусть живут красиво и ярко, живут для себя, не оставляя потомства. Этого хочет ваш отец. Думаю, если вы добьетесь успехов… — многозначительной паузой обозначил намек мужчина. — Он об этом узнает.

— Я все сделаю, — фанатично кивнул головой Питер Джексон.

Девичьи пальцы скользили по холодному стеклу, выводя на запотевшей от дыхания поверхности отражение мыслей в символах и абстрактных рисунках.

По ту сторону рамы заливали окна потоки воды, укрывая за дождевой завесой потускневшие краски домашнего парка: желто-черного, с редкими вкраплениями фиолетового и белого — поздних осенних цветов.

Казалось бы, ничего не разглядеть. Но девушка продолжала всматриваться в глубину сада, видя в смазанных образах не кусочек наступившей осени, но часть памяти. Приятной, судя по легкой улыбке на ее устах.

Из глубины дома доносились грустные отзвуки фортепиано. Более — никаких звуков. Разве что редкая капля стучала по желобу.

На короткое время, под аккомпанемент открываемой двери, мелодия в комнате становилась громче.

Но девушка не отходила от окна. Не повернулась она, и когда за спиной демонстративно громко раздались шаги.

— Ника, надо поговорить. — Голос отца был строг, он не потерпит непослушания.

В слабом отражении стекла удалось разглядеть выражение лица, напряженную осанку и несколько раскрытых конвертов в руке, украшенных гербовыми печатями. Он был явно недоволен.

— Да, папа.

Пальцы девушки сплелись у живота, локти прижались к бокам, фигура выражала смирение. Только легкая улыбка никак не сходила с ее губ, но это видел только дождь.

— Нам отозвали все приглашения, — сухой голос, пытающийся казаться строгим, на мгновение окрасился волнением и тревогой. — Я не смог добиться прямых объяснений. Ника, что произошло на турнире?

— Ничего…

— Дочка, если тебя посмели обидеть… — Сильная ладонь осторожно легла ей на локоть.

— Это не связано со мной.

— Тогда что случилось?! Почему все брачные договоренности рассыпались прахом? Почему на мои звонки отвечают секретари, а первые лица всегда заняты?!

— Они просто боятся.

— Чего?! Позора?!

— Его, — повернулась к нему дочь со спокойствием и светлой грустью.

— Кого — его? — растерялся отец.

— Императора тигров… И медведей.

— Достойный юноша? — осторожно уточнил он, осознав, что имя спрашивать бесполезно.

— Возможно, — со странной неопределенностью ответила Ника. Раньше она была куда категоричней в оценках.

— Есть какие-то планы?

— Ну, нужно будет подождать лет пять, ведь ему всего тринадцать, — рассудительно произнесла она.

— А потом? — задержал дыхание отец.

— А потом я его задушу голыми руками! — прорычала она, пнув коробку с мороженым возле стены с задорным названием «Лиз-Ника!» в две строчки.

В которой не было ровно одного пломбира.

Мягкая подвеска лимузина, призванная сделать путь приятным и легким, откровенно бесила Сергея Михайловича Долгорукого ощущением неподвижности. Даже проплывающие в окне картины пригородной застройки не создавали эффекта движения вперед. Тело жаждало действия, но было вынуждено терпеливо дожидаться завершения пути.

Впрочем, в последние дни его откровенно раздражало все. Ощущение безнадежного опоздания, поселившееся двумя днями ранее, когда в госпитале не оказалось Самойлова Максима, царапало нервы. Слуги, опасливо отводя глаза, уверяли, что тот сбежал сам.

Представитель СБ госпиталя невозмутимо доложил, что за час до побега о скором визите в больницу сообщила августейшая канцелярия, не уточнив имени гостя. Представитель был против, но директор госпиталя воспользовался правом последнего слова, а до старших Долгоруких, занятых приготовлениями в Суме, дозвониться не удалось. Его вина в побеге, безусловно, тоже есть, но никто не знал, что будут сожжены электронные замки на дверях и окнах, а госпиталь — не режимный объект, чтобы ставить под окна автоматчиков.

Тогда-то и накатил первый порыв ярости, снесший кабинет директора вместе с ним самим. Но Самойлова это не вернуло, разумеется.

К счастью, мальчишку не забрала к себе императорская фамилия, как Долгорукий подозревал, деревенея от напряжения. Удалось отследить маршрут — все-таки это еще их город, несмотря на то что кое-кто из столицы решил тут шастать, не предупреждая хозяев.

Максим Самойлов сел в фуру с номерами Шуйских. Фура заехала в грузовой самолет и отбыла на родину. Долгорукий не знал, для чего такая схема и зачем понадобилось перевозить в Шуйск двадцать тонн рыбных консервов. Наверное, в этом тоже был какой-то план. С этой командой не все так просто, он уже убедился.