Я вернулась к работе. Ваня взялся увлечённо повторять уроки.

- Что нравится учиться у ведьм? – Не удержалась я от вопроса.

Он поднял голову от тетради, задумался.

- Понимаешь, мама, твоя история хоть и интересная, но самый скучный предмет.

- Это почему? – Раньше он, да и другие дети, заслушивались, когда я вела разговор о стародавних временах.

- Не то всё. Не то. – Ваня уложил голову на кулачёк. – Вроде бы как по маслу, а создаётся впечатление, что запутывает твоя история. Не раскрывает истину, а плутает, уводит от неё.

- И когда ты пришёл к такому выводу? – Старательно вуалируя обиду, я вперилась в него взглядом, отложила разъём.

- Когда Юля рассказала мне о рунице и глаголице. А потом на математике мы с Галей вместо цифр старославянские буквы стали писать со значками наверху. Вот смотри. - Он протянул мне две тетрадки по русскому языку и математике. Я сначала одну пролистала всю испещрённую какими-то загадочными значками, ничего не поняла. Во второй я ещё больше заблудилась.

- Да они же тебя чёрной магии учат! – Что ещё я могла придумать?

- Ага! Вот и святая инквизиция была того же мнения.

- А, может, Мали напутал, и это тебя напичкают какими-то там знаниями? – Я терялась в догадках.

- Не думаю.

- Ладно. Учись. Будем представлять себе, что попали в сказку. Посмотрим, поудивляемся и вернёмся домой, в реальный мир. Если, конечно, переживём это приключение.

Во время обеда я зорко следила за всеми, особенно за Машей, она дежурила на кухне, и, опять же, не обнаружила ничего подозрительного. Разве что хищные взгляды на мою лохматую косу. Казалось, мои сослуживицы жаждут меня причесать.

Когда Маша, дожевав пшеничную кашу, поднялась компот разливать, я подскочила ей на помощь.

Дело в том, что чашки на кухне у всех были разные. Тарелки…бери, не хочу. А вот чашка у каждого своя. У Гали, например, пиала без рисунка, но если подставить солнцу её бока — переливаются всеми цветами радуги. На Олиной, самой красивой чашке чёрного цвета, наподобие Палеха и Мстёры, разворачивался сюжет русского народного гуляния. Детальки маленькие, но чёткие. У Пенелопы Витальевны всё было куда проще: бегемотиха в купальнике сидела на топчане под зонтиком, любовалась прибоем и, кстати, сильно походила на свою хозяйку, нашу директрису. У Нины какие-то нехитрые разводы в стиле авангард. У Алевтины ромбики с диагоналями и точками внутри образовавшихся треугольников. Как-то она мне призналась, что у древних славян этот знак означал засеянное поле. Машина чашка больше походила на уменьшенную вазу для цветов, борта выгнуты, ручка подобна виноградной веточке. Вся наружность исписана яркими маками. Юля владела странной прозрачной чашкой из затемнённого стекла. Ванина чашечка радовала глаз изображением улыбающегося щенка. Моя скромно выделялась скалящимися театральными масками рыжего цвета. Для остальных жителей Непорочного лишь изредка принимающих участие в библиотечных трапезах имелся финский сервиз в стиле модерн.

Так вот, я выхватила у Маши две чашки, мою и Ванину. Делала я это с галантной улыбкой, мол, Маша не должна нам прислуживать — не правильно это. Мельком заглянув в Ванину чашечку, я перевела дух, чисто до блеска. Налила сыну компота, сунула нос в свою чашку и ахнула — на стенках белым порошком пристал налёт, не иначе как размокшая таблетка зацементировалась.

- Кто вчера посуду мыл? – Голос мой завибрировал, как натянутая струна.

- Я. – Маша побледнела.

- Научить тебя, как это делается?!

- Я умею. – По глазам, по этим постылым, лживым глазам, я поняла всё. Она пристыжено прижалась к шкафчику. Как же — пристыжено! Испугалась разоблачения.

- Тогда что это?! – Я чашку чуть ли на нос ей не надела.

- Наверное, накипь… - Тихий голос её сорвался на шёпот. Все за столом выглядели растерянными, Ваня неодобрительно качал головой.

Я нависла над остальными, ещё не наполненными чашками.

- Почему налёт только в моей? – Я вцепилась в чашку Пенелопы Витальевны. Через миг не в чём неповинный сосуд тыкался в лицо нерадивой библиотекарши. Обернувшись к коллегам, встревоженным и оторопевшим, я прокричала: - Я не намеренна есть и пить из грязной посуды. Всё! Я и Ваня теперь будем питаться отдельно. Сама буду готовить и мыть потом.

Пенелопа Витальевна хотела было встать из-за стола, заявить своё директорское «Я», но я с размаху шарахнула её бегемотской чашкой об пол и под шум разлетающегося стекла выбежала из кухни.

- Мама, что с тобою происходит. – Спрашивал меня Ваня после обеда.

- Не знаю. – Ответила я, смущённо рассматривая водоросли в кулёчке. – Я хочу быть спокойной, но не получается. Может, они меня уже опоили?

В отдел вошла Пенелопа Витальевна и начала с порога:

- Сестра предупреждала меня, что ты с норовом. Но, как погляжу, несколько скрасила положение. Нельзя так с людьми. У Маши истерика была, еле успокоили.

Я смотрела на эту гору мяса с глазами, на свою директрису даже не с вызовом, равнодушие поразило мир моих ощущений. Начальницкие увещевания не задели ни один мой нерв, струны совести помалкивали, уверенные в своей правоте.

- Я с должностными обязанностями справляюсь?

- Справляешься.

- А это главное. То, что от меня требуется, я делаю. А вы не лезьте мне в душу. Насчёт Маши, согласна – можно было и потише объяснить ей её обязанности. Впредь постараюсь не выходить из себя. Кстати, я сегодня дежурю.

- Хорошо.

Я слышала, как клацнули её зубы. Мы надеялись, что директриса уйдёт, но она стояла перед нами, силилась совладать с собою, чтобы продолжить разговор.

- Вы вчера, когда домой ехали, ничего подозрительного не заметили?

Вопрос прозвучал так глухо и тревожно, что у меня не нашлось колкостей, чтобы ответить на него. Я исподлобья посмотрела на Ваню, он на меня.

- А что стряслось? – Не скрою, первое, что пришло мне в голову, это беда, настигшая Мали. Всё-таки стоило проведать его. Перед глазами вспыхнули страшные картины: моего китайца обнаружили, зверски пытают, но он молчит, как партизан. Слишком близко шалаш к избе, слишком близко.

- Так заметили, или нет? – От Пенелопы Витальевны не ускользнули ни наши переглядки, ни волнение. Ваня думал то же, что и я.

- Лошадь вела себя странно. Головой крутила, ржала не по-лошадиному, можно сказать, выла. – Я задрожала. — Выла, как собака на покойника.

Мы тогда как раз неподалёку от шалаша проезжали. Я вцепилась руками в грудь. Мали погиб. Любимый мой.

– Тело нашли?

- Нашли. Копьём пробитое. Захар ещё ночью приходил о Жасминке своей спрашивал. Я вас будить не хотела. И так ясно, вы тут не при чём. Бедная животинка. Захару его лошадушки как дети родные…

- А чьё тело нашли? – В моей голове сейчас крутилась карусель. Если Мали погиб, причём тут лошадушки Захара?

- Лошади, конечно. – Пенелопа Витальевна подозрительно покосилась в мою сторону. – А ты про чьё тело спрашивала?

- Про лошадиное.

Вух! Пронесло. Значит, Мали жив.

- Ладно. Иду, успокою Захара. Он у меня в кабинете сидит. Захарушка-то на цыган думает. Но не они это. Убийства зверей начались ещё до их появления.

Я расстроено качала головой в знак согласия. Жасмин мне было жаль от души. По Ваниным щекам катились крупные слёзы. Мне становилось жутко от одной мысли, что страшный, звероподобный Августин видел нас, возвращающихся с поля. Белки его жутких глаз блестели меж дерев, но мы этого не заметили.

Пенелопа Витальевна ушла. Ваня отплакался. Я ему не мешала, молча орудовала разъёмом да поглядывала в сторону стеллажей, где пряталось кресло с тайником. Сегодня я, наконец, продолжу чтение.

- Мама, - позвал вдруг Ваня.

- Что?

- А если Мали ночью постучится в библиотеку, ты ему откроешь?

Лишь миг мне потребовался, чтобы найти ответ.

- Нет. Под библиотекой какая-то кикимора бродит, она чем хочешь оборачивается. Так что, ты Мали передай, пусть сюда носа не кажет. Ни за какие коврижки. Понял?