Вместо того чтобы кропить подушку слезами, лучше бы шмотки в шкаф переложила. А теперь придётся целый день шастать в том, что носила всю дорогу. Наспех умывшись, я облачилась в не первой свежести юбку и свитер.

- Я буду завтраком заниматься, а ты иди в мою комнату. Я там на столе приготовила ручку и бумагу.

Мне любопытно было ознакомиться с Галиными апартаментами. Вчера как-то не удосужилась.

Оказалось, ничего себе помещеньице, не меньше нашего, тоже два окна. Набор мебели примерно тот же, только расположение иное. Меня больше всего озадачила аккуратно застеленная со взбитой, стоящей уголком, подушкой, кровать, устроенная под самым окном, за которым, помните, медведи гуляют.

Интересно, ставни на ночь закрываются?

Надо бы проверить.

Я скептически оглядела дверь. Если медведь ввалится в окно – пиши пропало – проломить эту тонкую дощечку ему не составит труда. Ставни вызывали у меня куда большее доверие.

Взгляд мой скользнул за окно, с этой стороны пейзаж, состоящий исключительно из стволов-близнецов, казался пасмурным.

С досадой вздохнула. Классный лес: кроны вверху, внизу одни палки, и всё это, если не полениться задрать голову, хвоя. Пятнистые берёзки остались южнее. Свежесть атмосферы омрачала скудость красок и природного разнообразия, к которому я привыкла.

Ну да Бог с ним! Не навсегда же здесь.

На паркетном полу красовался шерстяной коврик с карпатским орнаментом. Между окнами постукивали часы, похожие на штурвал. Сбоку над кроватью торчала лампа точь-в-точь как моя. Столик Галя поставила в углу у изголовья. Над ним была прибита рама с пожелтевшими фотографиями. Я вгляделась в снимки повнимательней. Понятно, антология детского дома: воспитанники, воспитатели, всё чинно и пристойно. Дети счастливо улыбаются, их наставники глядят в объектив сердобольными подуставшими глазами. Да, работёнка у них ещё та. А вот качели. Галя, уже почти взрослая, катает девчушку лет десяти. Та заливается хохотом. Моя соседка тоже старательно растягивает губы. Снова улыбки, улыбки, улыбки. Вот Галя на берегу реки ещё маленькая, но вполне узнаваемая. Ей тут, как моему Ванечке. Я узнала её по осанке: ровная, как доска, только что сошедшая с конвейера, да по волосам - больше ни у кого на фотографиях таких нет. А вот какой-то праздник. И ещё…и ещё. Все рады, да только от радости этой разит такой казёнщиной и канцелярщиной, что противно становится уже на первой минуте созерцания.

Искренне сочувствуя Гале, я отвернулась от фото-галереи. В другом углу через кровать стояла тумбочка, над нею под потолком красовалась икона в полотенце. Мадонна в украинской вышитой рубашке прижимала к груди младенца вопиюще славянской наружности. Я улыбнулась, дивясь фантазии иконописца-патриота, и вспомнила свою византийскую Мадонну.

Сколько же времени она в чемодане томилась?

Кроме перечисленного, в комнате имелись шкаф, зеркало и кресло. Почти как у нас с Ваней: скромно, но уютно. В отличие от фотографической показухи, без казёнщины.

Как и обещала Галя, я нашла на столе шариковую ручку и стопку бумаги формата развёрнутой тетради. Сейчас принято говорить А-4, а тогда я не знала, как оно называется.

Присев к столу, я подтянула к себе этот самый А-4, подняла ручку, а что писать – не знаю.

Я люблю в письмах вдаваться в подробности, перечислять не только основные события, но и самые мелкие детали и всё это, базируясь на пережитых чувствах.

Если вы помните, чувства мои были не так чтобы очень радужные.

По всем попутчикам, кроме Мали, плакали либо дурдом, либо тюрьма. Мои новые коллеги, с виду приятные, но я пока что могла судить только о Гале и о Пенелопе Витальевне. Однако, эти мои суждения кишели подозрениями, монологи, уже произнесённые библиотекарями, имели привкус неприкрытой лжи. Большинство пережитых моментов после того, как я оставила дом, вспоминать не хотелось. А страшная весть об убитой девушке, вообще отбивала охоту что-либо писать. Я долго сидела с ручкой в руках, думала и если бы взялась строчить от сердца, хватило бы одной фразы: «Мама, забери нас отсюда!».

Вошла Галя, с пониманием обозрела чистый лист, потом меня.

- Пиши о том, что понравилось. Ведь и такое было?

Я аж губу прикусила от удивления.

Неужели она, выросшая в детдоме, испытывала здесь подобные моим чувства?

По поведению не скажешь. Притерпелась? Освоилась? Научилась врать? Если директриса в этом преуспела, почему бы подчинённым не взять пример с начальника? Не хочу становиться такою, как они.

Галя взяла что-то из шкафа. Вышла на цыпочках, словно боясь спугнуть моё не существующее вдохновение. Плотно прикрыла дверь.

И тут меня понесло. Побежали строчки. Я посвящала родителей в интересные события, имевшие место в поездах, в то же время, избегая неприятных моментов. Дав себе слово не лгать, я выбирала только то, что меня либо радовало, что случалось редко, либо оставляло равнодушной. Расписала прекрасных наших соседок с Украины, как они полюбили Ванятку.

А что?

Было.

И женщины, если откинуть заскоки и отклонения, очень даже ничего, сердобольные, участливые.

Упоминая о Красной стреле, я с восхищением описывала комфортабельную обстановку вагона и проводников, обходительностью и одеждой похожих на дворецких. О попутчиках упомянула вскользь — два иностранца.

Рассказала, как мы ехали через лес. Само собой, ни слова о затраченном на это путешествие времени.

Чтобы письмо не получилось противоестественно радужным, пожаловалась на погоду. Я прекрасно знала, что мои родители теперь не пропустят ни одного прогноза погоды касательно Ленинградской области.

Дальше мне пришлось нарушить своё обещание и пуститься во враньё. Если мама с папой узнают, что в захолустье, в котором мы с Ваней пробудем аж три месяца, отсутствует телефонная связь, их ужасу не будет предела. Потому я посетовала на то, что в посёлке как раз к нашему приезду почта сгорела от короткого замыкания, а с нею и телефонная станция. Разумеется, люди не пострадали. Всё случилось ночью. Теперь ждут специалистов из Финляндии с новым оборудованием. Но у тех запарка, потому, неизвестно, когда связь восстановится.

Тут я снова застряла. Надо хоть что-нибудь написать о коллективе.

А чего я так боюсь?

Люди, как люди. Странные немного, одичали в глуши.

В нескольких предложениях я охарактеризовала Пенелопу Витальевну. В основном потрясалась её поразительным сходством с Патрицией Витальевной. Наверняка родители очень удивятся, узнав, что мои директрисы не просто сёстры, а почти идентичные друг другу близнецы. Удивительно, что похожесть не стёрлась с годами и наблюдается не только во внешности, но и в повадках, и в интонациях речи. Об остальных я упомянула, что они молоды и, не в пример мне, хороши собой. Словно не библиотека тут, а модельное агентство. В этом месте я представила, как возмутится мама. Она считала меня раскрасавицей и всегда обижалась, когда я, по её словам, принижала свои достоинства. Ну что есть, то есть. Пришлось остановиться на Галиной персоне. Я выложила факты: детдомовка с Украины, педантичная хозяйка, к Ване отнеслась, как к родному.

Письмо получилось на лист с двух сторон. Я его сложила, пошла за Галей.

- А где конверт можно купить?

Стоя в дверном проёме кухни, я с вожделением вдыхала аромат вчерашней гречки, разогретой на молоке.

Ох и люблю же я это блюдо!

- У Пенелопы Витальевны попросим. – Галя неловко оправила фартук, будто робела под моим взором. – Ванечку буди. Завтрак готов.

Ваня встал охотно. Я с радостью заметила, что щёчки его порозовели. Обычно он у меня бледненький. Смуглые тоже бывают бледными.

Я на всякий случай прижала ладонь к его лбу.

Может, температура?

Нет, всё в порядке.

Ваня привычным жестом оттолкнул мою заботливую руку, соскочил с кровати, подбежал к стулу, где вчера развесил свою одежду.

- А что мне одеть?

Я покосилась на не разобранные чемоданы, потом на часы — восемь ноль, ноль.