— А государь? — Лиза прижала Петра, который снова задремал у неё на груди. — Он знает?

— Нет. — Верский посмотрел на неё прямо. — Он не верит мне. Не поверил бы и сейчас. Поэтому он ничего не знает. Ляжет спать в свой последний час, как всегда. В смежных комнатах будут мои люди. Они успеют ворваться вовремя.

Лиза перевела дыхание. Всё складывалось — не так, как она хотела бы, но так, как было единственно возможно. Чтобы спасти императора, нужно было дать убийцам переступить порог. Чтобы поймать их, нужно было не мешать им идти.

— А я? — спросила она. — Зачем я здесь?

— Ты — гарантия. — Верский усмехнулся одними губами. — Они держали тебя в доме, чтобы я не сунулся в замок. Думали, пока ты заложницах, я буду сидеть тихо. А теперь ты здесь, и Пален об этом не знает. А значит он спокоен. Я отправил ему послание, что согласен на любые условия. Он ждет меня завтра, и до того, не ждет от меня подвоха.

Он повернулся к плану, ткнул пальцем в красную нить.

— Через час заговорщики поднимутся по этой лестнице. Мои люди дадут им дойти до двери. А дальше — Шурка.

Лиза посмотрела на Шурку. Та стояла у стены, гладила Булку, и по лицу её было видно: она ждала этого слова.

— Крысы, — сказала Шурка. — Когда заговорщики войдут, в последний коридор, крысы по цепочке сообщат Булке, они сегодня по всему замку.Ну а Булка уже мне.

Лиза осмотрелась и поняла, что в нескольких шагах от них сидит еще одна крыса, а чуть дальше шевелится еще одна. Лиза смотрела то на Лавра, то на Шурку, и холодное понимание накрывало её волной: ключом ко всему была девчонка с крысой, которую никто не брал в расчёт. Кого не боялся Пален, потому что даже не обратил внимания на её существование. Она прошла сквозь все расчёты, как вода сквозь сито.

— А если крысы не успеют? — спросила Лиза.

Шурка вскинула подбородок.

— Успеют. Они всегда успевают. Это люди не расторопны.

Верский взял со стола пистолет, сунул за пояс. Потом подошёл к Лизе, положил руку на затылок Петра, и мальчик во сне пошевелился, прижался к отцовой ладони щекой.

— Ты останешься здесь, — сказал Верский. — С Шуркой и тремя людьми. Если всё пойдёт не так, они выведут тебя к реке.

— А ты?

— Я пойду к замку. Когда ударят, я должен быть рядом.

Лиза поймала его руку, сжала.

— Возвращайся.

Он не обещал. Только кивнул и вышел в ночь, в мокрый снег, что летел с Невы, застилая фонари и тропы, по которым уже шли к замку предатели, не зная, что каждый их шаг просчитан.

В караульной стало тихо. Тишина эта была хуже всякого шума. Она давила на уши, как вода на глубине. Лиза сидела на лавке, прижимая к себе спящего Петра, и не могла отвести глаз от затянутого тряпицей фонаря, что мигал на столе.

Шурка не сидела. Она то подходила к двери, то приседала у пола, то замирала с закрытыми глазами, и Лиза понимала: она слушает не замок, а то, что знают крысы. Булка сидела у неё на плече, прижав уши, и изредка вздрагивала всем телом, будто до неё долетало то, чего не слышал никто из людей.

— Идут, — сказала Шурка наконец. — Девять. Уже у рва.

Лиза перекрестилась — быстро, сама не заметив как.

— А граф?

— У южного павильона. Ждёт.

— А государь?

Шурка помедлила.

— Бодрствует. У себя, сидит над бумагами. Ничего не подозревает.

Лиза стиснула Петра. Мальчик заворочался, всхлипнул во сне, и она замерла, боясь, что он проснётся и заплачет в самый неподходящий миг. Но он только причмокнул и снова задышал ровно.

— Мне нельзя здесь сидеть, — вдруг сказала Шурка. — Я должна быть ближе. Крысы уже на дымоходе, ждут. Когда заговорщики войдут, они дадут знать Булке, а Булка — мне. Но я должна её слышать, а не гадать через стену.

— Иди, — сказала Лиза. — Я останусь.

Шурка замялась.

— А вы...

— Я не побегу никуда, Шурка. Некуда бежать. — Лиза посмотрела на неё прямо. — Иди. Сделай то, что он тебе велел.

Шурка кивнула, по-мальчишечьи дёрнув подбородком, и ушла в ту же темноту, откуда пришла.

Их осталось четверо: двое людей Графа, да Лиза с сыном на лавке. Свеча догорала. Лиза смотрела на Петра, на его смежившиеся веки, на кулак, прижатый к губам, и думала о том, что ночь эта похожа на реку в ледоход: ступишь не туда, и унесёт. И ещё думала о Лавре, о том, как он стоял над планом, указывая на красную нить, и голос у него был ровный, не ведающий сомнений.

Первый звук долетел сверху.

Не крик, не выстрел — глухой удар, будто где-то на верхних этажах уронили тяжёлый стол. За ним второй, третий. Лиза вскинулась, прижала Петра к груди, и один из людей графа, не оборачиваясь, поднял руку: тихо.

Потом ударили сапоги — много, разом, по каменному полу. И тогда Лиза услышала то, от чего у неё на руках похолодело: звон, как будто выбили дверь, и высокий, захлёбывающийся крик, в котором она не разобрала ни слова, только ярость.

И почти сразу — скрип половицы, быстрый топот лёгких ног. В лаз влетела Булка, за ней, задыхаясь, вынырнула Шурка. Глаза у неё были бешеные, но не от страха — от бега.

— Крысы передали! — выдохнула она. — Заговорщики в покоях. Булка мне показала — Всё, началось! –– Взгляд девочки был устремлен мимо Лизы, сейчас она видела не своими глазами, а глазами крыс.

— А люди графа? — Лиза уже была на ногах.

— Заходят.

Через несколько минут Шура наконец посмотрела на Лизу осмысленно.

–– Идемте, Елизавета Михайловна. Можно.

Шурка схватила её за рукав, и они побежали — через тёмный переход, по скользким ступеням, вверх, на голоса. Вокруг уже не было тишины: топот, лязг, дым, что полз из верхних покоев и оседал в коридорах горькими слоями. Пётр вжался Лизе в шею и затих, как затихает зверёк, когда мать несёт его через опасное место.

Дым расступился.

Верский стоял в дверях спальни государя, без сюртука, в расстёгнутой рубахе, с пистолетом в опущенной руке. На виске у него темнела кровь — не то своя, не то чужая. Вокруг, по коридору, вели скрученных людей, и у всех были белые, вывернутые лица тех, кто ещё минуту назад был уверен, что идёт убивать, а оказался пойман.

Он поднял глаза и увидел её.

Лиза не ждала, что он бросится к ней. Он и не бросился. Он смотрел на неё, на Петра, и из его лица уходило напряжение.

–– Живой! –– Выдохнула Лиза.

Он пересёк коридор в два шага, взял её за затылок и прижал лбом к своему лбу. От него пахло порохом и потом. Он ничего не говорил — только дышал, и Лиза слышала, как толчками, неровно, бьётся у него сердце.

— Государь? — спросила она.

— Жив. — Верский усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И едва не заколол моего человека.

— Как?

— Он не спал. Сидел над бумагами, как всегда. Услышал шаги за дверью и не стал звать караул — решил, что караул уже мёртв. Взял шпагу, задул свечи и встал за креслом. Заговорщики вошли, выдвинули ультиматум. Его величество отчего-то решил, что сможет наставить их на путь истинный словами. Те замешкались. Когда мои люди ворвались, из смежных покоев, его величество набросился на первого. Решил, что это убийцы. Хорошо, что один из моих офицеров успел объясниться, прежде, чем Павел успел насадить кого-то на шпагу.

Лиза перевела дыхание, не зная, смеяться ей или плакать.

— А заговорщики?

— Взяты все. С поличным. С ультиматумом, который не успели даже зачесть полностью.

Из спальни вышел человек — среднего роста, без парика, в мундире, застёгнутом наспех, и Лиза узнала императора. Павел держался за косяк, и в руке у него всё ещё была зажата шпага. Он смотрел на несостоявшихся цареубийц, которых вели мимо, и взгляд у него был не гневный, а пустой — как у человека, который увидел, как роют его собственную могилу. .

— Ты знал, — сказал он Верскому, не глядя на него. — Всё это время знал.

— Знал, государь.

— И не предупредил.

— Если бы сказал, вы бы поверили?

Император отвел глаза. Он сам прекрасно понимал, что нет.

Павел перевёл взгляд на Лизу, на Петра, на Шурку, что стояла в стороне с Булкой на плече. Он смотрел на них, с нескрываемым интересом. Особенно его впечатлила чумазая девчонка с крысой, что так не вписывалась в интерьер царских покоев.