— Надо же, подумать только. Похоже, у нас есть кое-что общее. Заглядывай как-нибудь во дворец, — сказал король, и Рен едва не стошнило, она поднялась, чтобы осмотреть поляну, пока уши не начали кровоточить от королевского флирта. Забавно, как мало его сейчас заботила предначертанная королева, возможно, компас ему вовсе не нужен.

К её удивлению, от этой мысли у Рен скрутило живот. Как бы она ни противилась поискам компаса, она не могла не признать, что предложение короля её искушало — и не по одной причине.

Она устала вариться в собственном гневе. Сожалениях. Своей… вине.

Она устала проводить дни в одиночестве только потому, что так проще, и особенно остро вспомнила об этом, глядя, как свита Пэна смеётся и подшучивает друг над другом. Даже в присутствии самого короля настроение было лёгким — неформальным, — и Рен задумалась, такая ли атмосфера в его дворце. Сможет ли она? Сможет ли стать частью его двора и двигаться дальше по жизни?

Что-то закололо ей затылок, и она обернулась, наполовину ожидая увидеть кого-то, наблюдающего за ней из кустов, но взгляд упал на гробницу. С матерью придётся разобраться сначала.

Сначала она получит извинение. Потом будет жить своей жизнью.

— Просто чтобы ты знала, — донёсся до неё голос Пэна. Рядом с ним Гипатия выглядела всё так же весело. — Я собираюсь править Каладрией очень долго, так что можешь выучить и запомнить моё имя к следующей нашей встрече.

— Да? Слышала, свартальфы предпочитают держать собственного регента. Его сын — Дорн, кажется? — готовится перенять дела у отца. Говорят, он весьма амбициозен.

— Интересно, — протянул Пэн, звуча совершенно равнодушно. — Слышал, его сестра очень красива.

Гипатия покачала головой и закатила глаза, и в этом движении были и усмешка, и насмешка над едва скрытой попыткой короля вызвать у неё ревность. Она явно превосходила его во всём, и Рен слушала бы дальше, как та вытирает им доску в их мысленных шахматах, — если бы Наяда не прорвала поверхность воды рядом с ней.

Рен вскрикнула от неожиданности и едва не выпрыгнула из собственной кожи.

— Прости, что напугала, — сказала Наяда, прижимая ладонь к груди. — Меня зовут Сапфир.

— Рен, — коротко ответила Рен и уселась на камень рядом с ней.

— О, я знаю, кто ты, — протянула Сапфир. — Король Каладрии, кажется, весьма увлёкся моей госпожой, не так ли?

— Да, ну, передай ей, чтобы не придавала этому значения, — пробормотала Рен, озадаченная её словами. — Король здесь, чтобы достать компас, надеясь, что тот приведёт его к предначертанной королеве.

— Ага, вот почему он хочет войти в гробницу?

Рен кивнула.

Сапфир понизила голос до шёпота.

— Ты знаешь, как её открыть, да?

Рен напряглась и сглотнула, но на этот раз едва заметно опустила подбородок.

— Почему ты не сказала ему?

— Я хотела бы открыть её наедине. — Когда никого не будет рядом, и Рен сможет разобраться со своими чувствами сама. — Я скажу ему, когда всё будет сделано.

— Только будь осторожна, — сказала Наяда, и по спине Рен пробежали холодные мурашки от тона её голоса.

— Почему?

— Потому что даже крокодилы улыбаются, когда им это выгодно. — Не говоря больше ни слова, нимфа прыгнула обратно в реку, оставив Рен снова гадать, правильно ли она выбрала между королём и неким пиратом.

Глава 3

Злодеи и Плуты

Уже глубоко за полночь Рен решилась подняться со своего притворного сна и тихо двинулась между спящими телами королевской свиты. Мягкие угли всё ещё отдавали багровым, когда она проходила мимо костра, вокруг которого все собрались за теплом, — все, кроме одного. Где же король?

Оглядевшись, Рен нахмурилась, пока не заметила коронованную фигуру, свернувшуюся и спящую у подножия ивы, а над ним, прислонившись к стволу, устроилась Гамадриада. Та приоткрыла веко, и Рен поиграла бровями, Гипатия лишь покачала головой, пряча смех. Но румянец на её щеках выдавал её с головой. Она уже была очарована королём, спящим у её ног.

Я не скажу, если ты не скажешь, — передала Рен взглядом, поднося палец к губам с медленным подмигиванием, и Гамадриада опустила подбородок, прежде чем снова заснуть — или притвориться. Как бы там ни было, Рен продолжила путь к гробнице. В звёздном свете та выглядела немного иначе.

Тени падали от изображений под другими углами, и проступили слова на древнем языке, которых днём видно не было. Рен изучала их, впитывала их смысл и чувствовала, как каждое тянет за струны её сердца. За её горе. За её вину. За её гнев.

Она открыла рот, собираясь произнести их вслух, когда в кустах что-то зашуршало, и она обернулась: Кук выбирался из высоких зарослей. Она уставилась на него.

— Что ты здесь делаешь? Ты… ты следил за нами? Ты был здесь всю ночь? — То шуршание в кустах раньше, это был он?

— Ну, раз ты не захотела мне помочь, что мне ещё оставалось? — Кук счищал с одежды листья и ветки.

— «Нет» — это не приглашение, знаешь ли. — Рен стиснула зубы.

— А выбрать Пэна вместо меня — тоже не особо умно. Дай угадаю, он заманил тебя обаятельными словами и ослепительной улыбкой, обещая магию и приключения? Я думал, ты умнее.

Рен глубоко вдохнула, силясь подобрать слова сквозь дымку гнева, закипавшего внутри. Какая наглость у этого… этого… пирата!

— А какие причины ты мне дал, чтобы я помогла тебе? Пэн изложил свои. Он предложил мне дом, покой и свободу, а ты — нет. Ты вошёл в мой грот без приглашения, подошёл ко мне как к лёгкой добыче — и у тебя ещё хватает наглости стоять здесь и говорить, что Пэн обольстил меня своими чарами.

Улыбка Кука дрогнула.

— Я не хотел… ты всё поняла неправильно…

— Мысль, что я должна доверять тебе, а не Пэну, смехотворна, — продолжала Рен. — Ты, жалкий аристократ в немилости, чья незрелость и выходки погубили собственную сестру. Да, я знаю об этом. Я знаю о тебе всё, что нужно. Так что не приходи сюда и не думай, что знаешь хоть что-то о моей «умности».

Вся приветливость исчезла с лица Кука, и кулаки его сжимались и разжимались, пока он говорил.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Достаточно понимаю, — прошипела Рен. — И тебе нужно уйти, пока Пэн не обнаружил, что ты здесь, и не решил, что я его предала, или, клянусь Судьбами, я заставлю воду в твоём теле утопить тебя изнутри.

— Хорошо, — сказал Кук, лицо его побледнело, он покачал головой, оскалив зубы. — Только не говори, что я не предупреждал.

Она смотрела на него, пока он отступал, но к тому времени, как он исчез обратно в кустах, она поняла, что дрожит. Дрожит от безудержного гнева и… и чего-то ещё, чему не могла подобрать названия.

Был ли он прав? Сделала ли она неверный выбор?

Он ведь тоже предлагал помочь ей найти мать, но, насколько она знала, это могло быть лишь предлогом, чтобы держать её на своём корабле как трофей. «Взгляните на маленькую сирену в моей власти». Это отлично послужило бы его славе грозного пирата.

Она фыркнула. Он просто задел её за живое, вот и всё, и она больше не позволит ему её сбить.

Медленно, дважды убедившись, что он ушёл, Рен повернулась обратно к гробнице, глубоко вдохнула и вернулась к тому, на чём остановилась, прежде чем Кук так грубо её не прервал. Казалось, он в последнее время только и делал, что прерывал её.

Первые ноты, сорвавшиеся с её губ, были глубокими и жутковатыми. Следующие — выше и скорбнее. Песнь сирены лилась из неё, пока она читала слова, высеченные на гробнице, неуверенно и робко поначалу, а потом всё сильнее с каждым чувством, разгоравшимся внутри. Она пела об утрате, о горе по тому, что могло бы быть, и о любви без ответа, и хотя для любого другого это могла быть песнь её матери, она в той же мере была песнью Рен. О желаниях и об опасности сердечной боли.