Я придвинула к себе чай. Дима зевнул в свой бутерброд, а потом задумчиво его укусил.

— Ты извини, — он устало потёр лицо. — Который день толком не сплю.

— Так тебе… лечь, может? Режим сна…

Дима заржал. Я виновато улыбнулась. «Режим сна»… Наташа, нашла же ты, что ляпнуть фельдшеру!

— Режим питания, — Дима подмигнул, — нифуть не менее фажен! Ты бери тоже, там железо, для кроветворения полезно.

Меня всё ещё слегка мутило после всего, что случилось за эти несколько дней, и я не помнила, когда вообще ела последний раз. Режим питания… может, он и прав. Голодать — не здоро́во. Служитель должен заботиться о сохранности тела…

Дима уминал свой бутерброд с завидным аппетитом; вряд ли польза для кроветворения могла проявить себя так быстро, но цвет лица и привычное благодушие к нему понемногу возвращались.

— Так ты чего хотела-то?

— Не знаю, — рассеянно сказала я, любуясь его улыбкой. — Просто…

Я действительно не знала. Пустые чувства лишают человека трезвости мышления, и за своим глупым желанием увидеть Диму я позабыла задаться вопросом, зачем мне это нужно.

Может, всё дело в том, что в моём доме были рыбы. А здесь рыб не было.

— А ты… куда ездил?

— В город, — Дима пихнул в рот чуть не половину бутерброда. — Фа выфиской…

— Выпиской? О. Это из-за… Уэмо?

— Сепсис, — коротко сказал Дима. Теперь он мрачно намазывал паштет на хлеб. — Вроде так. Не приходил в сознание. Бумаги пока готовят.

— А служители исцелением?

— Сказали — «ушёл». Тело отдадут на следующей неделе, какие-то сложности.

Он устало потёр переносицу. Уэмо наверняка был не первым пациентом, которого потерял Дима, да и свою работу он сдела честно — довёз до больницы живым. Но лицо у него всё равно было такое, как бывает у инквизитора, обнаружившего гостя слишком поздно.

Дима прикрыл глаза, потом встряхнулся:

— Ты как?

— Не знаю. То есть… это всё очень грустно.

Дима кивнул.

— Держи, — он сунул мне в руки бутерброд. — Ты ничего не ешь.

Я почти не чувствовала вкуса, но послушно жевала. Дима разглядывал меня недовольно и с прищуром, как будто уже примерял к моей вене капельницу с глюкозой, но в итоге просто достал с верхней полки красивую коробку конфет — наверняка подношение от благодарных пациентов.

Грильяж… и фольга такая яркая. А конфеты — всё равно что картон.

— Ко мне приходила Марина Назарова, — неожиданно для самой себя произнесла я.

Он кивнул. Наверное, в посёлке все уже знали, что Славу арестовали.

— Хочет, чтобы я пошла в полицию. Сказала, что это я приказала взять оружие. Взяла на себя вину за… убийство. Чтобы отпустили Славу… я не знаю. Я… должна?

— Это зависит от того, считаешь ли ты, что виновата.

— А я виновата?

Он пожал плечами и неловко улыбнулся:

— Я просто фельдшер, Наташа. А это ваши служительские штучки.

— Инквизиторы что-то знают, — невпопад сказала я. — Они могли бы меня обвинить, но не делают этого. Делают вид, что ничего не было. Почему ко мне не приходил следователь?

— О, это просто. Он тебя боится.

— Следователь?!

— Сергей Владимирович. Участковый. Следователь не приехал. Всё понятно, несчастный случай, родственники не требовали переквалификации. Сергей Владимирович всё отпишет сам, а тебя он боится.

— Почему?..

Дима посмотрел на меня поверх бутерброда так, словно я спросила что-то очень глупое. Конфетные обёртки шуршали у меня в руках, отблески фольги — словно чешуя. Возможно… возможно, у Сергея Владимировича были причины бояться.

— Славу посадят?

— Я не знаю.

В Ордене преподавали уголовное право, но это было давно, подробностей я не помнила, да и многое с тех пор могло измениться. Слава — совершеннолетний; это плохо. Но у него не было умысла — это ведь хорошо?

Если бы приехала Тайная полиция, меня обвинили бы в преступной халатности и неосторожном обращении с материей, имеющей общественную опасность — и дальше было бы долгое, очень долгое и очень трудное разбирательство, в ходе которого оценили бы оправданность моих действий, степень угрозы, доступность альтернативных решений, а также моё общее благочестие. Мальчишка, нажавший на курок, почти наверняка отделался бы запретом на ношение оружия.

Но Тайная полиция не приехала. К ним никто не обращался — ни перепуганный участковый, ни инквизиторы, проводившие «профилактический выезд» и «учения».

— Наташ… — Дима помялся. — А он был?

— Кто?

— Этот гость.

— Считаешь, я сумасшедшая? Ты тоже?..

— Эй. — Он поднял раскрытые ладони. — Я такого не говорил.

Он снова улыбался. У него были мягкая борода, конфеты, паштет и кухня, на которой не было рыб. Он принёс мне шишку, лепил вареники, и пусть он не был служителем — рядом с ним было спокойно. Всё это никуда не вело, конечно, но мне… мне было хорошо с ним.

И он тоже мне не верил.

— Знаешь… я пойду, Дим. Спасибо, что поговорил со мной. Ты… не провожай меня. Не надо.

🜛🜛🜛

Несмотря на то, то на дворе был вторник и рабочее время, телефонная станция оказалась закрыта. На двери не висело никаких объяснений этому. Но если кто-либо ожидал, что это меня остановит, он жестоко заблуждался.

Полчаса спустя я уже барабанила в дверь Елены Витальевны.

— Н-наталья Алексеевна…

— Мне нужно позвонить.

— А… то есть…

— Линию уже починили, — я говорила твёрдо, хотя на самом деле не была в этом уверена. — Сегодня вторник. Мне нужно позвонить.

Елена Витальевна зябко куталась в халат. Из-за печи на меня зыркал её сын, тот мальчишка с невыученными планетами — впрочем, возможно, теперь он не выучил что-то другое. На веранде дома были устроены качели со спинкой и сиденьем, сплетёнными из шнура на раме. Красиво. Бессмысленно.

— Я… — она закашлялась, — приболела немного, и…

Я заглянула в эфир и обвела её взглядом сверху до низу. Небольшое нездоровье и вправду есть, но я бы постыдилась от такой ерунды прогуливать службу.

Наверное, у меня светились глаза. По крайней мере, я не сделала ничего, чтобы сдержать это сияние магии. А Елена Витальевна как-то вдруг сжалась и пискнула:

— М-минуточку. Найду пальто…

Собралась женщина быстро, но как попало: из сапог торчали растянутые треники, годящиеся разве что на то, чтобы копать в них огород, а шапка лежала прямо на папильотках. На станции она торопливо щёлкнула рубильником, потом колдовала с какими-то своими приборами. Звякнула касса, трещали лампы. Я листала телефонный справочник и мысленно пересчитывала деньги. Уверенность, с которой я вышла из Диминого дома, дрожала и таяла, но всякий раз, когда я пыталась хотя бы предположить любой другой выход — возвращалась крепче прежнего.

— В Радолу, — сказала я, когда Елена Витальевна заискивающе посмотрела на меня. — Для начала десять минут. Возможно, понадобится больше.

— Это будет шесть радов десять сколов…

Ценник был негуманный, но я только кивнула.

Трубка отозвалась мне длинными низкими гудками. Восьмой, девятый… странно, что они отвечают так долго.

Наконец скучающий дребезжащий голос сказал:

— Центральное управление Тайной полиции, здравствуйте.

🜛🜛🜛

Почти половина из шести радов десяти сколов была потрачена впустую. Толком меня не выслушав, дежурный переключил звонок и даже не сказал, на кого и почему. Я провисела на линии до того момента, как трубка пискнула, и звонок оборвался. Тогда я позвонила ещё раз, тот же дежурный бросил что-то неприветливое и переключил звонок в другое место; там мне — после долгой паузы — ответила какая-то девица; девица закрыла трубку ладонью и разговаривала с кем-то поверх звонка — слов я не слышала, — а потом сказала:

— Этим занимается Доротея Ивановна.

— Занимается че…?

Писк был мне ответом. Я успела ругнуться, стукнуться головой об телефонный аппарат и подумать, что, возможно, затеяла это всё зря, когда трубка рявкнула: