— Я не собираюсь забирать его силой, — отвечает Арден.

— Тогда скажи это ясно. При свидетелях.

Мариса выпрямляется. Ей неприятно, что семейное решение требуют озвучить в коридоре лазарета, но я больше не соглашусь на обещания, которые исчезают за закрытой дверью. Орен остаётся у окна и слышит каждое слово.

— Без твоего медицинского разрешения Лео никуда не повезут, — произносит Арден. — Я не применю закон, чтобы отнять его у тебя.

— Даже если Совет потребует?

— Даже тогда, — подтверждает Арден при свидетелях.

Я не благодарю. Запоминаю формулировку и человека, который её слышал.

Лео слышит своё имя из палаты и появляется в дверях, кутаясь в мою накидку. Агна пытается придержать его, но он выскальзывает и подходит ко мне. Я сажаю его на стул, чтобы не брать на руки при каждом испуге, хотя хочется прижать и не отпускать.

— Он никому не принадлежит, — отвечаю я. — И сейчас никуда не поедет.

Мариса переводит взгляд на мальчика. Лео замечает её перчатки и отворачивается ко мне. Она принимает это молча, однако пальцы на животе сжимаются.

Арден присаживается возле сына, оставляя между ними два шага.

— Лиана права. Дороги разбиты, мост повреждён. Пока целительница не разрешит перевозку, закон применять не будут.

Мариса смотрит на мужа так, словно он отказал ей при посторонних впервые.

— Ты доверяешь её решению больше, чем столичным лекарям?

— Я доверяю состоянию ребёнка, которое вижу, — Арден смотрит на Лео поверх плеча Марисы. — Он остаётся здесь.

— Как долго? — Мариса обращается ко мне. — Неделю? Месяц? Ты предлагаешь держать наследника в открытом для всех здании без срока?

Я не позволяю её торопливости превратить лечение в спор о власти. Перечисляю то, что можно проверить: Лео всё ещё обезвожен, после еды его тошнит, жар возвращается к вечеру, раны под браслетами воспалены. Горькие травы годами подавляли проявления драконьей крови, и резкая отмена тоже требует наблюдения. Даже здорового ребёнка нельзя трясти по размытой дороге несколько дней, а Лео пока устаёт после нескольких шагов.

— Когда он сможет ехать, я скажу сама, — заканчиваю я. — До этого обсуждать место назначения бессмысленно.

Мариса слушает, опустив ресницы. Ни разу не перебивает. Потом просит копию назначений, чтобы посоветоваться со своим лекарем. Я отказываю: записи о точных дозах уже один раз попали к человеку, который держал Лео. Если столичный специалист хочет помочь, пусть присылает общие рекомендации без доступа к карте ребёнка.

Она кивает, сохраняет лицо и просит позволить ей отдохнуть. У двери останавливается.

— Тогда хотя бы усиль охрану. Если с ним снова что-то случится, объяснение о плохих дорогах никого не утешит.

В этом она права. Арден ставит людей на все входы и разрешает проход в палату только по списку, который составляю я. К вечеру коридор очищают от посторонних, лекарства переносят в запирающуюся кладовую, а каждую порцию готовит один человек и подписывает.

Лео наблюдает, как на двери появляется новый засов. Когда стражник проверяет его, мальчик бледнеет и тянет меня за юбку.

— Дверь запирают снаружи только на ночь, — объясняю я, сразу снимая ключ с крючка и вкладывая ему в ладонь. — Сейчас она открыта. Хочешь проверить?

Он идёт вместе со мной, сам нажимает на ручку и выглядывает в коридор. Арден стоит у дальней стены и не приближается. Лео возвращает мне ключ лишь после того, как дважды открывает дверь. Я вешаю его ниже обычного, чтобы сын видел: выход ему доступен.

Я сама отмеряю Лео вечерний настой. Смесь простая: вода, немного медуницы от кашля, капля жаропонижающего. Нужный пузырёк стоит на верхней полке под моей меткой. Я открываю пробку и прежде, чем налить, по привычке проверяю запах.

Горечь другая.

Не резкая миндальная, как у яда возчика. В знакомый травяной запах вплетается горький корень — тот самый, от которого Лео спрятался под кровать. Я смачиваю кончик чистой палочки и касаюсь языком. Доза выше лечебной в несколько раз.

— Агна, позови Ардена. И никому не говори почему.

Она замечает моё лицо и выходит без вопросов. Я переливаю часть настоя в закрытый сосуд, остаток оставляю как есть. Потом достаю из своей сумки пузырёк, который всё время был при мне, и готовлю лекарство заново.

Лео наблюдает, как я работаю. Когда видит старый сосуд, начинает сползать с койки.

— Это не дам, — говорю я и показываю на закрытую пробку. — Здесь плохая смесь. Вот эту я приготовила сама.

Он нюхает чистый настой и позволяет поднести чашку. Пьёт маленькими глотками, не выпуская мою руку.

Арден приходит вместе с Ореном. Я даю им понюхать оба сосуда. Командир охраны разницы не замечает, Арден после второй попытки морщится.

— Что добавили?

— Подавляющую траву, — говорю я. — Лео не умер бы от одной порции. К утру усилились бы слабость, рвота, жар. Через день любой столичный лекарь сказал бы, что местное лечение не помогает.

Арден смотрит на дверь, за которой отдыхает Мариса. Я не позволяю ему превратить направление взгляда в вывод.

— Пузырёк стоял в закрытой кладовой, — напоминаю я. — Ключи у меня, Агны и двух помощниц. После усиления охраны лекарства переносили твои слуги. Кто-то видел мой список и знал точную дозу.

Орен достаёт журнал. У дверей дежурили люди Ардена, в кладовую заходили только отмеченные работники. Однако новая смесь появилась уже после того, как все входы взяли под охрану.

Кто-то внутри дома знает точное лечение Лео и пытается добиться его законного перевода в столицу.

10. Кто подменил лекарство

Орен запирает кладовую и собирает в перевязочной всех, кто входил туда после полудня. Я остаюсь рядом: только я могу понять, кто действительно касался лекарств, а кто просто принёс ящики.

Агна злится открыто. Две молодые помощницы испуганы. Трое новых слуг Ардена держатся ровно, пока Орен не кладёт на стол журнал.

— Никто не уйдёт, пока мы не восстановим каждую минуту, — говорит он. — Кто переносил пузырьки с верхней полки?

Первый слуга указывает на второго. Тот сразу отрицает, и разговор начинает превращаться в удобную свалку вины. Я останавливаю обоих.

— Метка на моём пузырьке была привязана синей нитью. Сейчас там серая. Кто принёс нити для подписей?

Одна помощница вспоминает, что моток закончился. Новый принёс молодой слуга по имени Тевен. Он стоит у стены, сцепив руки за спиной. На большом пальце виден свежий след от синей краски.

— Я только подал нить, — отвечает он слишком быстро. — К пузырькам не прикасался.

Я беру чистую ткань, смачиваю водой и протягиваю ему.

— Вытри палец.

Тевен медлит. Орен подходит ближе, но я жестом прошу его не давить. Если слуга испугается охраны, скажет то, что от него хотят услышать, и мы получим удобную ложь вместо имени.

— Синяя краска остаётся от моей метки, — объясняю я. — Нить ею не пропитана. Ты открывал пузырёк.

Он вытирает палец. На ткани появляется знакомая синяя полоса. Плечи Тевена опускаются.

— Мне сказали только долить, — выдыхает он. — Я не знал, что мальчику станет хуже.

— Знал, — возражаю я. — Ты записывал его еду и лекарства. Человек, который платил, не просил долить мёда.

Тевен краснеет и смотрит в пол. Деньги ему понадобились на долг младшего брата, которого забрали бы в долговую артель. Первый раз он передал расписание караулов, убеждая себя, что сведения нужны для охраны будущего наследника. Потом запросили дозы. Когда он понял, что происходит, уже получил половину оплаты и боялся признаться.

— Я думал, его увезут в хороший дом, — бормочет он. — Здесь тесно, он больной… Мне сказали, госпожа Мариса хочет спасти ребёнка от плохого лечения.

— И поэтому потребовала налить ему то, от чего он заболеет сильнее?

Тевен не находит ответа. Он не выглядит преданным заговорщиком. Передо мной испуганный человек, который каждый раз соглашался на следующий шаг, потому что признаться становилось дороже.