— Тома, — зову через дверь. — Мужчина, который тебя запер, больше не войдёт. Я могу открыть, но сначала отойду к стене.

В ответ раздаётся скрежет. Ребёнок пододвигает к двери что-то ещё.

— Уходи.

— Уйду, если ты хочешь. Но дом сейчас обыскивают, и в коридоре будет шумно. Я оставлю ключ у порога с твоей стороны. Решишь — откроешь сам.

Орен снимает ключ с пояса задержанного сторожа. Мы просовываем его под дверь и отходим. До конца осмотра Тома не выходит. Только когда остальные дети собираются в общей комнате и одна девочка начинает плакать, замок поворачивается. Худой мальчик выглядывает, держа перед собой ножку от стула.

Никто не пытается отнять её. Я сажусь на пол возле стены и продолжаю осматривать других.

Дети совсем разные. Самому младшему около трёх, старшему, вероятно, двенадцать. Один не верит, что можно выйти во двор, и несколько раз спрашивает, сколько это будет стоить. Девочка с хромотой прячет пузырёк под платьем: боится, что без лекарства её снова начнёт трясти. Я объясняю, что не отберу его сегодня, но буду уменьшать дозу медленно.

Рыжий мальчик отказывается открывать рот. Феликса приходится оставить за дверью: дети узнают его и пугаются. Он через стражника описывает метку на бутылке, а я нахожу нужный состав сама.

Арден появляется в комнате после того, как внизу заканчивается сопротивление. На скуле у него свежая ссадина. Дети замолкают при виде высокого вооружённого мужчины. Он замечает это, снимает меч и отдаёт Орену за дверью.

— Дорога перекрыта, лодка задержана, — докладывает он мне негромко. — Все люди Веймара взяты живыми. Можно вывозить детей.

— Не всех сразу. — Я показываю на Тому, который снова пятится к своей комнате. — Если сейчас войдут десять стражников и начнут нести их в кареты, половина решит, что их просто продают другим. Сначала пустим пустую карету к дверям. Пусть осмотрят её. Потом каждый выберет, с кем ехать.

Арден принимает это без спора и сам идёт убрать охрану с лестницы. Через час первая карета трогается к городской лечебнице. Двери не запирают, рядом едут всадники. Тома садится последним, всё ещё сжимая ножку стула. Девочка от колеса выбирает место возле меня и кладёт камень в карман.

В дороге она наконец называет имя:

— Мира.

На запястье у неё след от серебряного браслета, за ухом маленькое родимое пятно в форме полумесяца. В описи Феликса находится поддельное имя, но рядом — заметка о дорогой синей одежде и подвеске с гербом Астэров.

Я знаю эту фамилию. Даже на границе слышали, как три года назад у одной из самых влиятельных семей Империи умерла пятилетняя дочь. Родители закрыли дом на месяц, а затем поставили памятник в столичном храме.

— Ты помнишь фамилию? — спрашиваю я, не показывая ей запись.

Мира сжимает камень через ткань кармана.

— Папу звали лорд Астэр. Потом мне сказали, что он отдал меня, потому что я плохо превращалась.

Я не убеждаю её, что это ложь, пока не увижу документы. Только прошу разрешения осмотреть пятно и записываю её слова.

К полудню из семейного архива приходит ответ. Описание совпадает. Возраст совпадает. На старом портрете девочки та же родинка и чуть кривой передний зуб.

Арден отправляет гонца в дом Астэров с коротким сообщением: их дочь, которую они три года оплакивали, жива.

30. Сколько было таких матерей?

Гонец возвращается не один. За ним к лечебнице подъезжают сразу три кареты Астэров, а следом — люди других семей, уже услышавших о найденных детях.

Я запрещаю пускать всех разом.

— Дети не выставка, — говорю старшему управляющему. — Сначала родители Миры, без свиты. Остальные оставят имена и описание ребёнка лекарям.

Лорд Астэр входит первым. Высокий седой мужчина останавливается в дверях общей палаты и словно забывает снять перчатки. Его жена держится за его локоть обеими руками. Мира сидит у окна, обхватив колени, и не бросается навстречу.

— Мирочка, — выдыхает женщина.

Девочка вздрагивает от домашнего имени, но не встаёт. Леди Астэр делает шаг. Я мягко преграждаю путь.

— Не трогайте её без разрешения. И не спрашивайте сейчас, почему она вас не узнаёт так, как вам хочется.

Женщина прижимает перчатку ко рту. Лорд Астэр опускается на одно колено, хотя дорогие брюки касаются грязного пола.

— Я не отдавал тебя, — говорит он дочери. Голос у него хрипит. — Мне показали закрытый гроб и сказали, что ты умерла от жара. Я искал лекаря, но он исчез.

Мира достаёт из кармана камень.

— Как звали мою лошадку?

Лорд Астэр отвечает не сразу. Я вижу, как он перебирает десятки детских игрушек и боится ошибиться.

— Медянка. Ты сердилась, когда мать называла её кобылкой, потому что это была деревянная лошадь, а не настоящая.

Мира смотрит на леди Астэр.

— А песню?

Женщина начинает петь едва слышно. Обычную колыбельную про дождь и крышу, сбивается на второй строке и плачет. Мира не обнимает её. Только протягивает камень.

— Подержи.

Леди Астэр принимает его двумя ладонями, как драгоценность. Для первого свидания этого достаточно.

Лорд Астэр хочет спросить, кто держал дочь и почему она не пыталась бежать. Я замечаю, как он втягивает воздух, и качаю головой. Мира следит за каждым движением отца, готовая закрыться при первом неверном слове.

— Мы можем посидеть здесь? — вместо вопросов произносит он. — Столько, сколько ты позволишь.

Девочка пожимает плечами. Леди Астэр садится на пол у противоположной стены, не выпуская камень. Через несколько минут Мира показывает ей, где на ладони остался шрам от наказания. Мать не бросается целовать его, только спрашивает, можно ли посмотреть ближе. Когда девочка разрешает, леди Астэр подползает на коленях и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

Я выхожу, оставляя дверь приоткрытой. За ней не происходит мгновенного счастливого возвращения. Родители учатся заново спрашивать разрешения у ребёнка, которого когда-то считали своей маленькой дочерью, а теперь едва знают.

Первый крик у ворот я слышу, когда меняю повязку рыжему мальчику. Кто-то требует впустить его немедленно, стражник отвечает громче, дети в палате настораживаются. Я закрываю дверь и только потом выхожу.

Мужчина в дорожном кафтане уже прорвался в приёмную. Он держит перед собой старый портрет, будто тот даёт право заглянуть под каждое одеяло.

— Моему Реми было четыре. Вот он. Смотрите. — Мужчина подносит изображение почти к моему лицу. — Вальт лечил ему лёгкие, потом прислал гроб. Где дети?

Я беру портрет за край. Сердитый мальчик на садовой скамье держит шапку обеими руками. Среди спасённых такого нет.

— В палату вы сейчас не войдёте. Дети видели достаточно незнакомых взрослых. Я запишу приметы Реми и проверю книги.

— Гроб откройте, — перебивает отец. — Сегодня.

Он ждёт, что я откажусь, и уже готов спорить. Я прошу писаря дать ему лист для прошения. Мужчина не берёт перо.

— Жена хотела посмотреть на сына перед похоронами, а я запретил. Вальт написал про заразу. — Он наконец опускает портрет. — Если там пусто, выходит, я сам не дал ей заметить.

— А если Реми действительно похоронен там, вы должны будете это увидеть, — предупреждаю я. — Я не стану обещать вам живого сына.

Мужчина вытирает ладонь о кафтан и берёт перо.

— Только не закрывайте гроб опять до моего приезда.

Следующей подходит женщина с выцветшим вязаным чепчиком. Она не спорит и не требует провести её к детям. Садится на край скамьи, расправляет крошечную завязку и долго не может назвать год родов.

— Девочка плакала, — говорит она наконец. — Я это помню. Потом дали выпить горькое, муж всё подписал. Он умер через месяц, спросить больше не у кого. Если дочери повезло выжить, ей девять. Этот чепчик ей теперь разве что на ладонь.

Среди одиннадцати детей девятилетней девочки с её приметами нет. Я записываю родильный дом и имя акушерки. Женщина благодарит меня так, словно уже получила ответ, хотя в руках у неё остаётся только номер проверки.