Потом Арден целует меня. Коротко, потому что рядом сын и половина моих пациентов. Кто-то всё равно свистит. Я узнаю голос пожилого кузнеца, которому три месяца запрещала вставать на сломанную ногу, и обещаю проверить, на чём он сейчас стоит.

Праздничный обед устраиваем во дворе лечебницы. На столах пироги, сыр, жареная рыба и три разных супа, которые соседки принесли без согласования. Ардену приходится принимать поздравления между двумя горшками. Я успеваю поесть только после того, как осматриваю девочку с разбитым коленом: она побежала за лентой, упала у ворот и больше всего боится испачкать наряд.

— В день свадьбы можно было поручить это другому лекарю, — замечает Арден, когда я возвращаюсь.

Я снимаю с запястья испачканную ленту.

— Можно. Но она пришла ко мне.

Он подаёт тарелку, которую держал для меня тёплой возле печи.

— Поэтому я не сказал, что ты должна была поручить.

Я пробую суп. Он пересолен, зато горячий. Жизнь после второго брака начинается именно так: не с отъезда в замок, а с разбитого колена, отложенного обеда и мужа, который научился не превращать заботу в решение за меня.

После полудня Орен приносит папку по новым записям Вальта. В другом городе нашли ещё двух детей. Одного уже узнала сестра, для второго ищут родных. Я читаю только медицинскую часть и передаю остальное следователям.

Мне предлагали возглавить столичную службу поиска. Я отказалась. Я умею лечить, задавать неудобные вопросы и замечать, когда история болезни написана чужой рукой. Для управления всей Империей есть люди, которым нравится жить среди папок. Мне нравится возвращаться в перевязочную и знать имена тех, кто лежит на койках.

Лео подходит, пока я закрываю дело.

— Там про таких, как я?

Я завязываю тесёмки на папке.

— Да. Двух нашли живыми.

Он проводит пальцем по завязке папки и не просит читать подробности. У него есть право знать свою историю, но нет обязанности каждый раз заново проживать чужую.

Перед уходом Марек передаёт нам письмо от Эстель. Она всё ещё в закрытом доме, работает в прачечной и раз в месяц пишет внуку. Письма хранятся запечатанными. Лео сам решает, открыть ли их.

Сегодня он рассматривает знакомый почерк на конверте и отдаёт письмо мне.

— Положи к другим. Я пока не хочу.

Я принимаю конверт, не переворачивая.

— Хорошо.

Арден не просит сына прочитать хотя бы поздравление. Убирает конверт в деревянную коробку и запирает. Ключ остаётся у Лео.

Вечером гости расходятся. Мы втроём снимаем ленты со двора, потому что ночью обещают ветер. Лео забирается на скамью, чтобы отвязать последнюю, а Арден стоит рядом и держит его за пояс только после разрешения.

На кухне брачная книга лежит рядом с крошками от пирога. Сын ещё раз проверяет подписи, закрывает тяжёлую обложку и кладёт сверху деревянного коня.

— Теперь бумага не потеряется, — решает он.

Арден проверяет, не свисает ли книга со стола.

— Под конём точно нет, — соглашается Арден.

Лео зевает. Новая синяя куртка расстёгнута, одна пуговица всё-таки оторвалась. Я веду его умываться, а он по дороге оборачивается к нам.

— Мы теперь снова семья?

Арден смотрит на меня и ждёт. Даже спустя год не отвечает за двоих.

— Мы были семьёй и утром, — говорю я. — Сегодня просто подписали, что оба хотим оставаться ею дальше.

Лео принимает объяснение, забирается в кровать и натягивает одеяло до носа. Уже засыпая, он задаёт последний вопрос:

— А что будет дальше?

Я поправляю клин под его дверью.

— Дальше будем просто жить.

Эпилог 2 Первый крик

Жизнь не отвечает заранее, какой будет дальше. Проходит несколько лет, прежде чем однажды ночью я просыпаюсь от первой схватки.

Рядом Арден сразу садится. Волосы торчат, на щеке след от подушки, но голос уже слишком спокойный:

— Началось?

Я сажусь на край кровати и жду, пока отпустит живот.

— Нет, решила в темноте проверить, помнишь ли ты, где лежат чистые простыни.

Он не обижается на резкость. За последние месяцы научился отличать моё раздражение от просьбы оставить одну. Сейчас зажигает лампу, помогает мне встать и только потом достаёт сумку, собранную ещё неделю назад.

Мы не ждали этого ребёнка как доказательства, что семья получилась. К тому времени Лео уже спорит с отцом из-за верховой езды, я расширяю лечебницу, а Арден знает по именам соседей и всё равно путает банки с крупой. Ребёнок приходит в семью, которая состоялась раньше него.

Беременность проходит спокойно. Это не мешает Ардену каждое утро смотреть, съела ли я завтрак, а ночью проверять, дышу ли. Он ни разу не запрещает мне работать. Только однажды молча переставляет тяжёлую корзину с верхней полки на нижнюю, получает от меня выговор и впредь спрашивает.

Сегодня спрашивать некогда.

Вторая схватка заставляет остановиться у двери. Я считаю вдохи, держась за косяк. Арден стоит рядом и не касается, пока сама не хватаю его за плечо.

— Позови Агну. И разбуди Лео, но не пускай сюда сразу.

Арден оглядывается на полоску света под дверью.

— Он уже не спит.

За дверью слышится возня. Лео давно перестал быть маленьким мальчиком, однако в тревоге снова ходит босиком и прижимает к боку деревянного коня. Игрушка стала тёмной от времени, одна нога склеена Арденом.

— Я собрал воду, — сообщает сын из коридора. — И чистые полотенца. Папа вчера проверял три раза.

Арден открывает рот, собираясь возразить.

— Четыре, — уточняет Лео.

Я смеюсь и тут же ругаюсь: новая схватка сильнее. Арден забывает спорить о числе полотенец. Подхватывает сумку, но не меня, и идёт рядом до родильной комнаты лечебницы.

Агна встречает нас в ночной рубашке под рабочим халатом. Седых волос у неё стало больше, характер не смягчился.

— Мужа оставить за дверью? — спрашивает она, раскладывая инструменты.

Я смотрю на Ардена. Он побледнел сильнее меня, пальцы зацепились за ремень сумки. Пять лет назад его вывели из комнаты, потом показали чужого мёртвого ребёнка, и с тех пор любая закрытая дверь возле роженицы возвращает его туда.

— Пусть останется, — решаю я. — Пока слушается.

Агна выдаёт ему таз и место у изголовья.

— Значит, долго не продержится.

Роды не становятся лёгкими от того, что рядом любимые люди. Боль всё равно приходит волнами, ломает дыхание и заставляет забыть каждую разумную мысль, которую я приготовила как целительница. Я ругаю Ардена за холодную воду, потом за тёплую, потом за то, что он слишком громко молчит.

Он принимает всё. Вытирает мне лицо, даёт пить маленькими глотками, повторяет указания Агны. Иногда смотрит на дверь, за которой ждёт Лео. Каждый раз возвращается ко мне прежде, чем я успеваю позвать.

Между схватками я замечаю, что Арден считает. Не время — мои вдохи.

— Перестань, — прошу я.

Он сбивается.

— Что?

Я прижимаю его ладонь к своей груди.

— Ждать, когда я перестану дышать.

Арден опускает голову. Несколько секунд возится с тканью, складывает её вдвое, снова разворачивает.

— Я знаю, что сейчас всё иначе.

Он произносит это слишком быстро.

— Но боишься того же.

Он кивает.

Я тянусь к нему, и Арден сразу подаёт руку.

— Тогда бойся здесь. Рядом со мной.

Он остаётся у изголовья.

Под утро Агна велит разбудить вторую повитуху. Я слышу быстрые шаги, скрип двери и голос Лео. Сын спрашивает, можно ли войти. Арден отвечает, что пока рано, и объясняет почему. Не бросает короткое «нельзя», после которого ребёнок остаётся один с худшими догадками.

Я перестаю смотреть на часы. Между схватками остаются вода, голос Агны, рука Ардена и короткие минуты, когда удаётся закрыть глаза. Потом повитуха говорит, что видит голову, и страх возвращается таким ясным, будто минувших лет не было.

Я помню тишину после первых родов. Не саму — лекарственный туман стёр минуты. Помню рассказанную мне тишину, которую носила внутри пять лет: ребёнок якобы не закричал, его унесли, мне нельзя смотреть.