— У меня был ещё один сын. Я должен узнать, что с ним случилось.

Лео переводит взгляд на меня. Я сажусь на край койки и поправляю сползшее одеяло.

— Ты останешься здесь со мной. Папа вернётся.

Слово вырывается само. Лео ничего не поправляет, Арден тоже. Он только задерживается у двери на секунду дольше и уходит.

Агна приезжает вместе с городской каретой. С порога обнимает меня одной рукой, второй уже ощупывает лоб Лео и ворчит на Майну за слишком горячий отвар. За пять лет я впервые оставляю сына с ней не в соседней комнате, а на несколько часов. Даже зная, что поместье окружено людьми Ардена, я трижды возвращаюсь: проверить лекарство, открыть дверь шире, объяснить, где лежит чистая ткань.

— Лиана, — наконец говорит Агна, удерживая меня за локоть. — Если ты ещё раз войдёшь, мальчик решит, что бояться надо сильнее, чем он уже боится. Езжай. Я пошлю человека, если он хоть чихнёт не так.

Лео сидит на койке и наблюдает за нами. Я понимаю, что она права. Наклоняюсь к сыну, говорю, куда еду и когда вернусь, а потом заставляю себя выйти.

Кладбище находится за старой лечебницей Феликса, на низком холме. Дождь здесь закончился, но мокрая земля липнет к обуви, от вскрытой могилы пахнет глиной и прелыми листьями. Арден стоит возле навеса, под которым двое лекарей осматривают маленькое тело. Он приехал раньше и уже успел снять плащ. На сгибе локтя осталась полоска грязи, словно он помогал копать.

— Это ребёнок? — спрашиваю я, подходя.

Седой городской лекарь отводит ткань лишь настолько, насколько нужно. Мальчик родился маленьким, но доношенным. Следов насилия нет. Я осматриваю остатки кожи, кости, слушаю объяснение о записях Феликса и узнаю признаки тяжёлой родовой слабости, которую невозможно было скрыть подделанным документом.

— Он умер сам, — говорю я Ардену. — Вероятнее всего, через несколько часов после рождения. Здесь нет признаков, что ему помогли умереть.

Это должно хоть немного облегчить случившееся, но Арден опускает голову. Перед ним ребёнок, которого никто не украл и не мучил. Сын, проживший несколько часов без отца и похороненный под номером, потому что мать решила использовать его смерть.

— Дата точная? — спрашивает он лекаря.

Тот подаёт журнал. Феликс записывал лекарства по часам, пока ещё пытался спасти младенца. Последняя строка сделана ранним утром.

Арден долго смотрит на число.

— В тот день я был у северных застав, — произносит он наконец. — Она написала мне вечером.

Из внутреннего кармана он достаёт сложенный лист. Бумага измята на сгибах, будто письмо перечитывали много раз. Мариса пишет о погоде, просит не торопиться по размытой дороге, уверяет, что ребёнок толкается и Феликс доволен.

На обороте прикреплена копия ответа Ардена. Он обещает вернуться через неделю, спрашивает, что привезти малышу, и просит беречь себя.

Я читаю две строки и отдаю письмо. В груди поднимается горькая, неловкая ревность. Когда умер наш сын, мы с Арденом хотя бы стояли по одну сторону потери, пока он не ушёл. У этого мальчика тоже был его отец. Мариса украла у Ардена даже право знать, что он существовал.

Мне стыдно за ревность прежде, чем я успеваю её додумать. Ребёнок лежит в сырой земле без имени. Он ни у кого ничего не отнимал.

— Как вы хотели его назвать? — спрашиваю я.

Арден складывает письмо, но пальцы не слушаются с первого раза.

— Мы не выбрали. Мариса предлагала несколько имён. Я всё откладывал до возвращения.

Он отходит к краю навеса. Несколько секунд смотрит на маленькое тело, потом на серое небо.

— Даниэль, — говорит тихо. — Пусть будет Даниэль.

Я не спрашиваю почему. Арден зовёт служителя кладбища и распоряжается перенести ребёнка на семейный участок после окончания проверки, поставить камень с именем и датой, провести прощание по всем правилам. Он говорит ровно, но на слове «сын» голос садится.

Когда люди отходят за носилками, мы остаёмся под навесом вдвоём. Арден опирается ладонями о мокрую деревянную стойку. Я могла бы прикоснуться к нему. Пять лет назад мне отчаянно хотелось, чтобы он просто сел рядом и выдержал моё горе. Теперь я не умею становиться для него тем, кем он отказался быть для меня.

— Мне жаль Даниэля, — говорю я. — И жаль, что ты узнал так.

Он поворачивает голову. В его лице нет просьбы утешить.

— Этого достаточно.

Мы хороним Даниэля до заката. Без гостей и семейных знамён. Только Арден, я, Орен, два лекаря и служитель. На свежую землю Арден кладёт маленькую ветку белого вереска, сорванную у стены. Я стою рядом, потому что ребёнок не должен снова остаться один, но расстояние между нами сохраняю.

По дороге обратно Арден отправляет Мареку два письма. В первом просит немедленно начать официальное расторжение брака с Марисой. Во втором поручает подготовить место для Даниэля рядом с семейной усыпальницей, отдельно от лжи о его рождении.

Мы возвращаемся в поместье уже в сумерках. Арден сдержал обещание: фонари ещё не зажгли. Лео сидит на кровати, прижав коня к груди, и смотрит на дверь так пристально, будто всё это время не моргал.

Арден останавливается на пороге.

— Я вернулся.

Лео ничего не отвечает, но плечи у него опускаются. Я впервые вижу, как одно выполненное обещание делает для ребёнка больше, чем родовой знак и любые слова о семье.

Орен догоняет нас прежде, чем Арден успевает снять дорожные перчатки. В руках у него официальный лист с красной столичной лентой.

— Пришло через пограничную башню, — говорит он. — Объявление уже зачитали при дворе и разослали по всем землям.

Арден ломает печать. Я читаю через его плечо первые строки и чувствую запах сырой земли, всё ещё оставшийся на моих руках.

Законная супруга Ардена Вейра благополучно разрешилась от бремени мальчиком. Мать и наследник здоровы.

Мариса объявила, что родила сына.

23. Она объявила, что родила

Официальный лист пахнет свежей краской и сырой дорогой. Я перечитываю первые строки, хотя смысл уже понятен: законная жена Ардена родила мальчика, мать и наследник здоровы, поздравления принимаются в столичном доме Веймаров.

— Она увезла ребёнка вчера, — говорю я. — И уже успела собрать свидетелей родов?

Орен снимает мокрый плащ, но вода всё равно натекает на пол.

— В объявлении указано, что роды начались в дороге. Феликс будто бы принял их на одной из почтовых станций, после чего мать с младенцем доставили в столицу. Слуги Веймаров подтверждают, что видели госпожу Марису с ребёнком.

Арден мнёт красную ленту между пальцами. Он только что вернулся с могилы Даниэля, ещё не отмыл землю с рук, а столица уже поздравляет его с другим сыном.

— Отправьте опровержение, — распоряжается он. — Мариса не рожала этого ребёнка. Настоящий мой сын находится здесь.

— Кому? — спрашиваю я, прежде чем Орен успевает ответить. — Двору, который видит знак на груди младенца? Людям, которые никогда не встречали Лео? Мы пока можем доказать только, что Мариса потеряла беременность. Ребёнок у неё есть. Кровь Лео у неё есть тоже.

Арден поворачивается ко мне. Раздражение в его лице держится несколько секунд, а затем он разжимает ленту.

— Значит, едем и показываем доказательства.

Из комнаты Лео доносится кашель. Я уже иду к двери, когда отвечаю:

— Едем, когда сын выдержит дорогу. Не раньше.

В следующие четыре дня Мариса рассказывает свою историю всей столице, а мы учим Лео снова пить без тошноты. У него по вечерам поднимается температура, место укола воспаляется, от тряски в карете мальчик бледнеет ещё на короткой пробной поездке по двору. Я отменяю выезд дважды. Арден не спорит, хотя гонцы приносят всё новые письма.

Мариса принимает поздравления за закрытыми дверями. Феликс подтверждает преждевременные роды. Веймар требует оградить дочь от клеветы женщины, которая после пяти лет отсутствия привезла ребёнка подходящего возраста. В столичных листках осторожно пишут о «необычном семейном споре». Чем осторожнее слова, тем грязнее догадки между строк.