Готовый ответ застревает. Я столько лет спорила с ним в воображении, что молчание оказывается неудобнее любой ссоры.

— Хорошо, — говорю наконец.

Арден ждёт продолжения, но я молчу.

— Хорошо? — На губах у него появляется усталая складка. — Я ожидал хотя бы замечания, что понял это с опозданием.

Теперь улыбку приходится прятать мне.

— Ты понял это с опозданием.

Он проверяет узел ещё раз.

— Вот теперь узнаю тебя.

Я почти улыбаюсь и злюсь на себя за это. Между нами официальный развод, могила его сына от Марисы, пять потерянных лет Лео и слишком много разговоров, до которых мы ещё не дошли. Одна точная фраза не превращает всё в лёгкую дорогу.

— Я не знаю, чего хочу от нас, — признаюсь я. — Кроме того, что Лео нужен отец, который выполняет обещания.

Арден поправляет край полотнища над багажом.

— Тогда с этого и начну.

Он не просит награды за терпение. Не наклоняется для прощального поцелуя и не ловит мою ладонь. Отступает от экипажа, освобождая мне дорогу.

Лео прижимается к окну. Арден поднимает руку, сын отвечает не сразу, затем показывает деревянного коня. Колёса трогаются. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Арден остаётся на месте, пока мы не сворачиваем за угол.

От столицы до границы несколько дней. Первую ночь Лео просыпается при каждой остановке. Вторую уже соглашается оставить сапоги под лавкой, хотя коня держит под щекой. На третий день спрашивает, знает ли отец, где мы едем.

— Орен передаёт ему наши отметки со станций, — отвечаю я.

Лео трёт пальцем черту на оконной раме экипажа.

— Значит, не потеряет?

Я накрываю его палец своим.

— Не потеряет.

Я произношу уверенно и надеюсь, что Арден понимает: теперь любое опоздание будет не между ним и мной. Сын измеряет доверие дорогой, часами и тем, возвращается ли взрослый после закрытой двери.

Пограничный город встречает нас знакомым запахом дыма, мокрой шерсти и печёного лука. Возле лечебницы лопнула вывеска, зато окна целы. Под навесом ждут пациенты, а на крыльце дежурная лекарка спорит с поставщиком бинтов.

Увидев меня, она бросает спор на середине.

— Лиана! С вас сняли отстранение?

Я достаю заверенную копию решения. Бумагу передают из рук в руки, кто-то хлопает меня по плечу, кто-то сразу начинает рассказывать о кашле, который «совсем пустяк, только ночью дышать невозможно». Агна отгоняет всех до утра и велит сначала занести сундуки.

Лео держится за мой рукав. Он знал лечебницу как место работы, но ещё не видел комнат над ней, где мы жили. Я веду его по узкой лестнице, открываю дверь и жду.

Внутри тесно после столичных домов. Кухонный стол шатается, печь коптит, на подоконнике засох базилик. В маленькой спальне стоит моя кровать, во второй комнате — пустая койка, которую Агна заранее поставила для Лео.

Сын обходит жильё дважды. Открывает шкаф, заглядывает под койку, проверяет обе двери. Я не тороплю его. Наконец он кладёт коня на подоконник и проводит на дереве маленькую черту.

— Тут моё?

Он спрашивает очень тихо, будто громкий голос отменит ответ.

— Твоё. Можно переставить койку, выбросить покрывало и разрисовать стену, если сначала спросишь хозяйку дома.

Лео оглядывается на лестницу.

— Тебя?

Я киваю.

— Меня.

Он принимает это кивком. Потом замечает, что у входа лежат только наши сапоги.

— А папины где?

Он раздвигает наши сапоги носком.

— Он пока в столице. Помнишь?

За окном темнеет. До первого дня недели ещё четыре ночи, и Лео загибает пальцы, сбивается, начинает заново.

— Папа приедет завтра?

40. Папа приедет завтра?

— Не завтра, — отвечаю я. — Через четыре ночи. В первый день недели, как обещал.

Лео снова пересчитывает пальцы. На одной руке не хватает удобного места для сегодняшней ночи, и он сердится на счёт. Я рисую на бумаге четыре квадрата. Каждый день сын перечёркивает один угольком.

В первый день недели он просыпается до рассвета.

Умывается без напоминания, надевает рубашку с криво пришитой пуговицей и садится у окна. Агна предлагает кашу. Лео ест на подоконнике, не отрываясь от дороги. К полудню он начинает стучать пяткой по стене.

— Обещал приехать сегодня, а сегодня до ночи, — напоминаю я.

Лео прижимает лоб к прохладному стеклу.

— Вальт тоже говорил «потом».

Я ставлю кружку рядом с ним. Очень хочется пообещать, что Арден другой, но эту разницу должен доказать он сам.

За четверть часа до вечернего колокола на улице останавливается дорожная карета. Арден выходит в помятом плаще, с дорожной пылью на сапогах. Лео не бросается к нему. Слезает с подоконника и ждёт у открытой двери.

Арден снимает перчатки.

— Я говорил, что приеду в первый день недели.

Лео косится на свет за окном.

— День ещё не кончился, — отвечает Лео.

Арден стряхивает пыль с рукава.

— Поэтому я успел.

Сын обдумывает и отходит с прохода. Это приглашение внутрь, не прощение за часы у окна. Арден принимает именно столько.

Первый вечер проходит за починкой стола. Арден привёз деревянный меч, но Лео кладёт подарок рядом с конём и ведёт отца к качающейся ножке. Они подкладывают щепку, потом слишком толстую бумагу, спорят, с какой стороны стол выше. Ужин остывает, зато кружка больше не съезжает к краю.

Я ловлю себя на том, что слежу за каждой рукой Ардена: слишком ли близко сел, не коснулся ли сына без предупреждения, не устал ли Лео. Агна пинает меня под столом.

— У тебя пациент внизу, — шепчет она.

Я продолжаю смотреть, как Арден подпиливает щепку.

— Дежурная справится.

Агна под столом находит носком мою лодыжку.

— Конечно. А ты справишься не смотреть пять минут?

Я ухожу за водой и возвращаюсь через три.

Арден ночует в гостинице. Утром приходит к завтраку, после обеда уезжает в столицу. Лео не плачет. Только заставляет его ещё раз назвать день следующего приезда и записывает отметку на листе.

Во второй раз мост у старой мельницы размывает дождём. За день до обещанного срока к нашему дому подъезжает Орен. Он промок насквозь, держит под плащом письмо и выглядит человеком, которого отправили договариваться с маленьким судьёй.

— Арден задержится на одну ночь, — сообщает он Лео. — Он у моста. Может бросить карету и идти пешком, но тогда прибудет позже и с воспалением лёгких. Я предложил подождать ремонта.

Лео не берёт письмо.

— Он сам должен сказать.

Орен садится на ступеньку и разворачивает лист. Внутри всего три строки, написанные Арденом: где он, почему не успеет, когда приедет. Внизу кривая лошадь, нарисованная на ходу.

— Это конь? — спрашивает Лео.

Орен рассматривает рисунок вверх ногами.

— Командир утверждает, что да. Я считаю, это больная собака.

Сын забирает письмо. Злиться не перестаёт, но ночью не сидит у окна. На следующий день Арден приезжает с мокрыми волосами и получает рисунок обратно.

— Плохо нарисовал, — говорит Лео.

Арден снимает мокрый плащ.

— Согласен.

Сын складывает руки на груди.

— И опоздал.

Арден ставит дорожную сумку на пол.

— На одну ночь. Я предупредил. Но ты всё равно имеешь право сердиться.

Лео хмурится: взрослый не спорит, и подготовленные обвинения приходится складывать обратно. Через час он приносит два уголька и учит отца рисовать лошадь.

В третий приезд Лео нарочно не выходит встречать. Сидит в комнате и возит коня по полу так громко, чтобы Арден слышал. Отец не зовёт и не уговаривает. Помогает Агне занести уголь, моет руки, садится на кухне. Через полчаса Лео появляется в дверях.

— Ты всё равно приехал, хотя я не ждал.

Арден отодвигает для него стул.

— Моё обещание от этого не меняется.

Сын садится и требует показать, стала ли лошадь на новых рисунках меньше похожа на собаку.

На четвёртом приезде случается дверь.