Он знает: если внутри ребёнку плохо, меня всё равно не удержат возле колёс.

Главная дверь не заперта. В прихожей пахнет варёной крупой и горьким корнем. На стене висят дешёвые детские плащи разных размеров. Из дальней комнаты выходит женщина в сером переднике. Увидев вооружённых мужчин, она роняет таз и кричит.

Шум поднимается сразу. Наверху хлопают двери, кто-то бежит к кухне. Орен перекрывает задний выход. Арден требует всем оставаться на местах и называет должность, но женщина уже пытается проскользнуть мимо него.

— Где дети? — спрашиваю я, перехватывая её за локоть.

Она показывает на лестницу и на комнату за кухней. В голосе нет преданности Вальту, только страх: ей платили за стирку и кормление, она не знала имён.

На первом этаже лежат четверо детей. Один мальчик кашляет в одеяло, девочка лет восьми сидит возле стены с забинтованными руками. При виде Ардена оба стараются стать незаметнее. На столе стоят пузырьки с теми же метками, что в старой лечебнице.

У третьего ребёнка к щиколотке привязана тяжёлая серебряная пластина. Я перерезаю ремень и прошу стражника вынести металл отдельно. Девочка с бинтами не даёт к себе прикоснуться, пока я не показываю пустые руки и не называю имена детей из каравана. Услышав Эдну, она всё-таки протягивает запястье. Под тканью старые ожоги от мази, которой пытались скрыть знак.

— Здесь есть маленький мальчик, пять лет, тёмные волосы? — спрашиваю я.

Девочка показывает на кухню. Потом прижимает палец к губам: взрослые били тех, кто звал на помощь.

— Орен, выводи их по одному. Сначала тех, кто может идти, — говорит Арден. — Никто из взрослых не покидает дом.

Я проверяю ближайшего ребёнка. Дыхание тяжёлое, но пока ровное. Оставляю стражнику указания и иду на звук плача из комнаты за кухней.

Дверь приоткрыта. За ней Феликс держит над маленькой жаровней чашу с мазью. Мариса стоит рядом без накладного живота, в простом тёмном платье. На столе лежит новорождённый мальчик, голый до пояса. Кожа на груди красная, воспалённая, по ней проступают слабые золотистые линии.

На весах возле стола стоят три пустых пузырька. Феликс подливает кровь в мазь по каплям, сверяясь с запиской. От железного запаха у меня сводит язык. Младенец совсем маленький, пупочная ранка ещё не зажила; на груди уже несколько слоёв раздражённой кожи: смесь наносили не впервые.

Грегор Вальт втирает мазь двумя пальцами. Ребёнок кричит, захлёбываясь, но лекарь только добавляет смесь.

У стены на стуле сидит Лео. Рука привязана к доске, в локте торчит игла. Кровь медленно стекает по трубке в маленький сосуд. Сын бледный, голова падает на грудь, глаза закрыты.

Возле его ног валяется кусок хлеба. Он успел спрятать еду и здесь, но кто-то нашёл запас и отбросил. На другой руке видны следы пальцев: Лео удерживали, когда привязывали к доске.

Я двигаюсь к нему прежде, чем понимаю, что сказала вслух его имя.

Феликс оборачивается и опрокидывает жаровню. Угли рассыпаются по каменному полу. Арден врывается следом, отбрасывает врача от стола и перекрывает Марисе путь к двери.

— Не подходи! — кричит она мужу. — У мальчика почти появился знак. Если остановить сейчас, всё придётся начинать заново.

Я добираюсь до Лео. Сначала пережимаю трубку, затем вытаскиваю иглу и прижимаю ткань к сгибу. Сын не просыпается. Пульс быстрый и слабый, губы почти белые.

— Сколько взяли? — спрашиваю я Феликса.

Он отступает к сундуку и молчит. На столе два полных сосуда, третий стоит под трубкой. Для взрослого потеря небольшая, для истощённого пятилетнего ребёнка — опасная. Я называю объём вслух, чтобы Арден услышал.

Мариса смотрит на Лео только после этого.

— Вальт сказал, он восстановится, — произносит она. — Нам нужен был один последний забор.

— Вы говорили то же самое вчера?

Она не отвечает. Феликс опускает глаза: последний забор обещали уже несколько раз.

— Воды и мою сумку! — требую я. — Орен, здесь дети!

Из коридора отвечают стражники. Вальт пятится к окну, Феликс закрывает собой медицинский сундук. Мариса даже не смотрит на Лео. Она наклоняется над младенцем и проверяет линии на его груди.

— Ему больно, — говорю я. — Кожа воспалена. Если продолжить, начнутся судороги.

— Он плачет, потому что вы ворвались с оружием, — отвечает Мариса. — Грегор, мазь остывает. Закончите знак.

— Это чужой ребёнок, — Арден произносит впервые с момента входа. — Где его мать?

Мариса вздрагивает, но быстро находит ответ: мать умерла, опекун передал младенца добровольно, а в их доме он получит всё. Она говорит о будущем образовании, защите и имени, словно хорошая жизнь потом отменит боль сейчас.

— А Лео что получит? — спрашиваю я, продолжая прижимать повязку.

Мариса стискивает край стола.

— Лео выживет. Он всегда выживал.

Она говорит о ребёнке, которого ещё неделю назад якобы никогда не видела. Арден становится неподвижным. Мариса замечает ошибку, но вместо объяснения снова поворачивается к младенцу. Ей остаётся только довести обман до конца.

Вальт медлит. Теперь, когда в дверях стоит Арден, лекарь уже думает о собственной жизни. Мариса хватает его за рукав и почти силой тянет к столу.

— Продолжайте! — требует она. — Ребёнок должен получить знак сегодня.

Новорождённый заходится от боли, а Мариса стоит рядом и требует втирать кровь моего сына дальше.

20. Останься с сыном

— Отойдите от ребёнка, — говорю я Марисе.

Она не двигается. Вальт бросает чашу и рвётся к окну. Стражник успевает схватить его за пояс, но лекарь выворачивается из верхней одежды и падает на подоконник. Арден делает движение следом.

Снаружи Орен уже замечает беглеца и отправляет человека в сад. Вальт не уйдёт далеко, однако Арден по привычке всё равно пытается контролировать погоню сам.

Лео судорожно втягивает воздух.

Я забываю о Вальте. Сын обмякает на стуле, пульс под пальцами становится неровным. Прижимаю место прокола сильнее, укладываю Лео на пол и приподнимаю ноги.

— Он потерял слишком много. Арден, сумку!

Арден сам хватает её у вошедшего стражника. В этот момент Феликс поднимает медицинский сундук, Мариса заворачивает младенца в одеяло. За кухней грохочет дверь. Орен уже кричит людям перекрыть сад.

Арден видит, как жена отступает к боковому выходу. На секунду его тело разворачивается вслед — привычка военного требует догнать человека, который уносит доказательства и другого ребёнка.

Лео начинает задыхаться.

— Орен за ней, — говорю я, разрывая тесный ворот сына. — Мне нужен кто-то, кто удержит его и не даст запрокинуть голову.

Арден опускается рядом с нами.

— Что делать?

— Поддерживай плечи, — объясняю я на ходу. — Не сжимай. Если его вырвет, повернёшь набок.

Он выполняет точно. Не бросается к выходу, хотя оттуда доносится топот. Орен уже ведёт погоню, а место Ардена сейчас возле сына.

Раньше Арден всегда выбирал задачу, которую можно решить приказом и силой: поймать беглеца, перекрыть дорогу, привести виновного. Пять лет назад, когда рядом оставалась только чужая боль, он ушёл заниматься такими задачами. Сейчас жена уносит младенца, Вальт лезет через окно, люди ждут команды — а Арден остаётся на полу и держит сына.

Я смачиваю Лео губы водой с солью и сахаром. Он глотает сам, поэтому даю половину ложки. Сын тут же давится. Арден поворачивает его набок, вода вытекает на плащ.

— Медленнее, — говорю я скорее себе. — По капле.

Арден держит ложку, пока я занимаюсь локтем. Повязка быстро краснеет. Затягиваю выше прокола, считаю, потом ослабляю. На этот раз ткань остаётся почти чистой.

— Он ледяной.

Арден снимает плащ одной рукой и укрывает им сына. Край лезет Лео на лицо; мужчина сразу отгибает его и больше не поправляет, чтобы лишний раз не трогать ребёнка.

— Лео, открой глаза. — Я хлопаю его по щеке чуть сильнее. — Ты меня слышишь?