— Ты имеешь право злиться, — говорю я. — Я всё равно вернулась.

Лео ложится, отвернувшись к стене. Я устраиваюсь на стуле и не касаюсь его. Ночью он несколько раз просыпается. Сначала проверяет только дверь, потом смотрит на меня. Каждый раз я называю время: «Я здесь. Сейчас середина ночи. До утра не уйду».

Воду он берёт только после того, как я отпиваю первой. От каши отказывается совсем. Я не уговариваю съесть «за маму» — он ещё ни разу меня так не назвал, и превращать это слово в плату за ложку было бы жестоко. Оставляю миску рядом, кладу сверху чистую ткань. Через час половина каши исчезает. Лео ест, когда уверен, что никто не считает глотки.

Перед рассветом ему снится что-то страшное. Лео сползает с койки, пытается залезть под неё и ударяется больным запястьем о ножку. Я отодвигаю миску, чтобы он не порезался, но не вытаскиваю силой.

— Проснись. Ты в лазарете. Дверь открыта, Агна рядом за стеной, я возле тебя.

Он дышит часто, зажимает рот ладонью. Я сажусь на пол, оставляя между нами расстояние. Когда Лео окончательно просыпается, то сам выползает и прижимается к моей груди.

Я кладу руки ему на спину. Не сжимаю. Жду, пока он решит, удобно ли так сидеть.

— Ма… — звук цепляется в горле. Лео сглатывает и произносит тише: — Мама?

Он спрашивает. Словно я могу сказать, что ошиблась, что кровь лекарей ничего не значит и утром опять исчезну.

Пять лет назад я представляла первое слово сына совсем иначе. Светлая детская, Арден рядом, ребёнок смешно путает звуки, а мы потом спорим, кого он позвал. Ничего из этого не будет. Моё первое «мама» рождается под кроватью, после страха, в палате, где пахнет горькими травами. И всё равно я не хотела бы получить другое слово вместо этого.

— Да, — отвечаю я. — Я твоя мама.

Больше слов не нужно. Лео устраивается у меня на коленях, сам подтягивает мою руку выше и закрывает глаза. Я сижу на полу, пока затекают ноги и свет за ставнями становится серым.

Дверь остаётся приоткрытой. В коридоре стоит Арден. Он слышал. Я вижу его плечо и ладонь, которой он держится за стену, но он не входит. Через несколько минут тихо уходит, оставляя этот первый момент нам.

Позже я нахожу на скамье чашку с уже остывшим чаем. Арден, видимо, принёс её для меня и не решился переступить порог. Рядом лежит сложенный плед. Я укрываю им ноги Лео, а чай выпиваю холодным, не выходя из комнаты.

Утром Агна приносит завтрак. Лео снова молчит, будто ночное слово стоило ему всех сил. Я не прошу повторить. Когда умываю его, он касается моей щеки мокрыми пальцами и прячет лицо у меня на плече.

Арден сидит на скамье у палаты. На коленях у него кусок светлого дерева, в руках короткий нож. Стружка покрывает сапоги и пол. Он вырезает маленького коня — неровного, с одной ногой толще другой.

— Ты умеешь? — спрашиваю я, остановившись в дверях.

— Нет.

Ответ видно по игрушке. Арден срезает ещё одну щепку и морщится, когда лезвие задевает палец. Я приношу ткань для пореза. Он берёт её, не прекращая работу.

— У тебя получилась лошадь с тремя разными ногами.

— Четвёртая тоже будет другой, — Арден срезает лишнюю щепку с заготовки.

Я неожиданно улыбаюсь. Арден замечает, но не пытается удержать редкий спокойный миг разговором о нас. Подтачивает коню уши, проверяет пальцем шероховатый бок и срезает острый край, чтобы Лео не занозил ладонь.

— Ты слышал, — говорю я.

— Да.

— И правильно сделал, что не вошёл, — говорю я, закрывая за собой дверь.

Арден кивает. В этом движении нет обиды на ребёнка. Только принятие места, которое он пока занимает — за дверью.

К полудню конь готов. Арден не вручает его сыну и не объясняет, кто сделал. Ставит на подоконник, где Лео сможет увидеть, и уходит встречать гонца.

Лео замечает игрушку сразу. Несколько раз проходит мимо, старательно смотрит на чашку, на Агну, на меня. Я тоже не комментирую. После обеда укладываю его, а деревянный конь всё ещё стоит возле окна.

Когда я меняю воду, Лео оказывается у подоконника. К коню не прикасается, только наклоняется и нюхает свежую древесину. Потом проверяет дверь и возвращается на койку. Я вижу, как ему хочется взять игрушку, и как сильно он боится, что за подарок потребуют подойти к мужчине или назвать его отцом.

Арден ничего не требует. До возвращения гонца занимается бумагами в дальнем конце коридора и ни разу не смотрит, взял ли сын подарок.

Через час подоконник пуст.

Игрушка спрятана под одеялом рядом с листом, на котором написано имя Лео. Когда Арден возвращается, я ничего ему не говорю. Он сам видит пустое место и на мгновение прикрывает глаза.

К вечеру во двор въезжает ещё одна карета. На этот раз без герба Веймаров. Арден встречает мать на крыльце, но не подаёт руки. Эстель выходит сама: высокая, прямая женщина в тёмном дорожном платье. За пять лет она почти не изменилась, только волосы стали совсем белыми.

— Что случилось? — спрашивает она, входя в коридор. — Твоё письмо похоже на приказ об аресте. Я бросила все дела и…

Эстель видит Лео.

Он сидит на моей койке и держит деревянного коня за толстую ногу. На левом запястье белеет повязка, под ключицей виден край знакомого рубца.

— Это… — начинает Эстель и не заканчивает.

Лео слышит незнакомый голос, соскальзывает с койки и прячется за меня. Эстель делает движение вперёд. Арден встаёт между нами, и мать останавливается так резко, будто впервые сын не пустил её в собственный дом.

Мать Ардена замолкает посреди фразы.

Она узнаёт внука сразу.

14. Это сделала твоя мать

Эстель смотрит на Лео, а он прижимает деревянного коня к груди и прячется за моё плечо. Я закрываю ребёнка собой.

— Разговор будет не здесь.

Мать Ардена открывает рот, но сын уже указывает на перевязочную. Орен остаётся в коридоре, Агна садится рядом с Лео. Я обещаю вернуться до того, как он доест яблоко, и показываю на пустую тарелку. Только после этого захожу в соседнюю комнату.

Эстель не садится. Снимает перчатки, кладёт на стол и начинает привычным тоном хозяйки большого дома:

— Вы не понимаете, что тогда происходило. Род только потерял главу, земли пытались делить, Совет требовал…

— Что произошло с ребёнком? — перебиваю я. — С того момента, как его вынесли из родильной комнаты.

Она смотрит на Ардена, ожидая поддержки или хотя бы разрешения продолжить по-своему. Он стоит у стены, не приближаясь к матери.

— Отвечай Лиане.

Эстель берёт перчатки обратно, расправляет один палец, потом второй. Ей нужно занять руки, чтобы не смотреть на дверь, за которой сидит внук.

— Лео родился очень слабым. Он почти не кричал. Лекарь сказал, что драконья кровь едва проявляется, а Лиана едва пережила роды. Следующая беременность могла её убить.

— Я знаю, что со мной было, — перебиваю я. — Дальше.

— Арден никогда не оставил бы тебя сам, пока ребёнок жив. Даже если мальчик не смог бы стать наследником. Даже если род остался бы без будущего.

Арден отталкивается от стены.

— Поэтому ты решила, что сын должен исчезнуть?

— Я решила убрать то, что не позволяло тебе принять необходимое решение, — отвечает Эстель и сама слышит, как звучит фраза. Перчатки в её руках перестают двигаться. — Тогда я называла это именно так.

— А мной что было? — спрашиваю я. — Матерью, которой можно сообщить о смерти, или второй помехой?

Эстель пытается сказать, что хотела спасти меня от новой беременности. Я напоминаю: для этого достаточно было не требовать ещё одного ребёнка. Она не отвечает, потому что дело никогда не сводилось только к моей жизни.

Эстель вздрагивает от его голоса, но отвечает мне.

— Я договорилась с лекарем и управляющим. В ту ночь в родильном доме умер другой младенец. Его мать была одна, без семьи. Тело завернули в ваше одеяло, положили медальон. Тебе сказали, что сын умер.

— А той женщине что сказали? — спрашиваю я.