— Госпожа была беременна. Все видели.

— Я спрашиваю о той ночи, — уточняю я. — Был детский крик? Повитуха? Куда вынесли бельё?

Она мнёт край передника. Крика не было. Повитуху привёз Феликс в закрытой карете и увёз до рассвета. Два свёртка белья лекарь сжёг сам во дворе, не подпустив слуг. Мариса после этого неделю лежала, потом объявила, что опасность миновала.

— Я ничего не знаю, — повторяет служанка. — Пожалуйста, не говорите, что это от меня.

Я обещаю не называть её без необходимости. Имя девушки может подождать; сейчас важны лекарства, которые невозможно объяснить продолжающейся беременностью.

Проверяю даты ещё раз. Последняя беременность Марисы действительно дошла далеко: при такой потере тело не возвращается к обычному состоянию за несколько дней. Свободные тяжёлые платья скрывают фигуру, накладка может создать нужную форму, а Феликс не подпускает других целителей.

Вспоминаю приезд. Мариса положила руку на живот, когда разговор стал неудобным. Ни разу не позволила мне приблизиться. На предложение независимого осмотра ответила отказом.

Её походка тоже была странной. Не осторожной из-за тяжести позднего срока: Мариса двигалась свободно, пока не замечала чужого взгляда, и только тогда придерживала поясницу. На ступенях кареты Арден поддержал её раньше, чем она успела изобразить слабость. Я приняла привычное движение за доказательство беременности, потому что не искала обмана.

Теперь я осторожно надавливаю пальцем на ткань, пропитанную разбитым лекарством. Запах совпадает с настоем из коричневых флаконов. Это средство она принимает до сих пор, спустя пять недель, значит, восстановление ещё не закончилось.

Она больше не беременна.

Я запираю коробку отдельно и ставлю возле двери стражника. Служанку прошу остаться в кладовой под предлогом описи. Если она вернётся раньше меня, Феликс поймёт, что я нашла.

Арден находится в служебном крыле, где Орен проверяет списки людей Марисы. Я иду к нему через главный коридор. Лео остаётся с Агной за двумя постами охраны; перед выходом я показываю сыну, куда направляюсь, и обещаю вернуться до конца его чашки.

Он поднимает деревянного коня и вопросительно показывает на дверь.

— Конь остаётся с тобой. Я иду одна и вернусь сюда.

Лео всё же несёт игрушку к порогу и ставит так, чтобы она смотрела вслед. За последние дни он придумал собственный способ отмечать уходящих. Я касаюсь лошадиной спины и выхожу, только когда сын кивает.

Не успеваю дойти до лестницы.

Из служебного крыла доносится сухой треск. Дверь прачечной распахивается, наружу вываливается женщина с обгоревшим рукавом. За ней по занавеси уже бежит огонь. Первый стражник, не разобравшись, дёргает оконную створку. Пламя пригибается от притока воздуха и тянется к потолочным балкам.

— Закрой! — Я отталкиваю створку обратно и хватаю с полки шерстяное одеяло. — Намочите такое же. Воду лить снизу, не мне на спину!

Кто-то всё равно выплёскивает половину ведра мимо. Под ногами становится скользко. Мы с прачкой наваливаем мокрую шерсть на занавесь, и в ту же секунду у дальней стены вспыхивает корзина с бельём. Между двумя очагами несколько шагов голого камня.

— Там масло! — кашляет прачка.

Молодой помощник выдёргивает из корзины тряпичный ком, бросает на пол и едва не поджигает себе сапог. Я накрываю тряпку краем одеяла. Пока мы топчем её, у караульной звякает упавшее ведро. Один из мужчин медленно съезжает по стене, второй садится на ступеньку и никак не может попасть рукой в пряжку ворота.

Служанка подносит первому чашку. Я выбиваю воду раньше, чем он захлёбывается, и вместе с помощником тащу стражника к наружной двери. На свежем воздухе он не начинает кашлять, только обмякает тяжелее. Кожа у него липкая, пульс медленный. Значит, слабость появилась до пожара.

— Их тоже надышало? — спрашивает помощница.

Я подбегаю к ближайшему. На его одежде почти нет дыма, зато зрачки сужены, речь вязкая. Другой стражник из той же комнаты уже лежит у стены.

Из караульной тянет сладковатым запахом. В каждой жаровне тлеют сухие листья сонной травы. Их бросили туда заранее, смешав с обычным углём. Пока двери были закрыты, люди вдыхали дым и слабели, не замечая причины.

Я оборачиваю руку мокрой тканью и вытаскиваю одну жаровню в коридор. Под верхним слоем угля лежат одинаковые мешочки, прошитые серой нитью. Кто-то разложил их во все три жаровни до смены караула. Трава начала тлеть постепенно, поэтому стражники успели списать сонливость на ночное дежурство.

— Кто растапливал? — спрашиваю у ещё стоящего на ногах караульного.

Он пытается вспомнить. Уголь принесли вместе с обычной утренней поставкой, мешки стояли во дворе без охраны, пока всех отвлекли на разгрузку лекарств. Подготовка началась задолго до первого огня.

Арден появляется из бокового коридора, прижимая к лицу мокрую ткань. Я хватаю его за рукав.

— Мариса потеряла ребёнка пять недель назад. Лекарства у меня в кладовой. Она скрывает потерю.

Он успевает только посмотреть в сторону её комнат. Там уже кричат, что госпоже стало плохо. С другой стороны огонь перекидывается на деревянную перегородку, отрезая короткий путь к палате Лео.

— Орен! — Арден перекрывает шум. — К ребёнку через двор. Двоих со мной, остальных к огню.

Командир бежит к наружной двери. Я бросаю мокрую ткань, но Арден удерживает меня за плечо: коридор впереди уже заполнен чёрным дымом. До Лео десять шагов по прямой и целое крыло в обход.

Из комнат Марисы выносят медицинский сундук. Самой Марисы в коридоре не видно. Феликс кричит, что она задыхается, и требует карету у бокового выхода.

Пожар и сонная трава в караульной начались одновременно.

Это готовили заранее.

17. Они снова забрали сына

Дым перекрывает прямой коридор к палате Лео. Орен уже выбежал во двор, но я не могу ждать, пока он обогнёт крыло.

— Через комнаты прислуги, — вспоминаю я. — Там есть проход к малой лестнице.

Арден идёт первым. Мы ныряем в боковую дверь, пересекаем кухню, где слуги тащат вёдра, и пробираемся между опрокинутыми скамьями. В коридоре прислуги дыма меньше, зато люди бегут навстречу и не слышат приказов. Арден прижимает меня к стене, пропуская двух мужчин с бочкой, затем выбивает заклинившую дверь плечом.

Малая лестница выводит к детской палате.

Возле двери лежит стражник. На виске у него кровь, пальцы всё ещё сжимают обломок ножен. Второй сидит у стены с закрытыми глазами. Я касаюсь его шеи — пульс есть, дыхание тяжёлое, от одежды пахнет сонной травой.

Дверь палаты открыта.

— Лео! — Я вбегаю внутрь.

Койка пуста. Чашка лежит на боку, вода стекает под кровать. У порога валяется деревянный конь. Я заглядываю под койку, распахиваю шкаф, хотя Лео не может быть ни там, ни там, и только после этого замечаю ботинок за ширмой.

Агна лежит лицом к стене. Я переворачиваю её осторожно, нащупываю пульс и зову по имени. На затылке быстро растёт шишка. Она приходит в себя не сразу, отталкивает мою руку и пытается сесть.

— Лежи. Агна, где Лео?

— За мной был… — Она щурится, смотрит на пустую койку и хватается за мой рукав. — Лекари. Двое. Один с мокрым одеялом, орал про крышу. Я не пустила, Лиана, клянусь.

Я придерживаю её за плечи, иначе она снова встанет.

— Что было потом?

— Бумагу показали стражнику. От Веймаров. А из одеяла посыпалось в жаровню… сладкое, вонючее. Лео залез мне за спину. — Агна касается затылка и смотрит на кровь на пальцах. — Дальше удар. Я видела белую тряпку у кого-то на лице. Они завернули мальчика. Он даже не закричал.

Голос у неё ломается. Я отпускаю Агну и поднимаю коня. На светлом боку осталась тёмная полоса от чужого сапога. Лео снова спасался единственным способом, который знал: закрыл рот и позволил унести себя тихо.

Возле окна лежит смятый лист с луной — моё обещание вернуться. На нём отпечатался маленький грязный палец. Лео держал рисунок, пока его уносили, потом выронил вместе с конём. Я складываю лист и убираю за пазуху. Если позволю себе сейчас сесть рядом с пустой койкой, погоня уйдёт ещё дальше.