— Мальчик узнал ваш голос, — говорю я. — Потом запах, перчатки и кольцо.

Мариса медленно снимает вторую перчатку. На кольце виден герб Веймаров — маленькая птица с расправленными крыльями.

— Наше благотворительное общество много лет помогает частным лечебницам, — объясняет она. — Мы оплачиваем лекарства, одежду, содержание детей. Такие кольца носят управляющие и доверенные служащие. Белые перчатки выдают женщинам, которые посещают больных. А духи продаются в половине столичных лавок.

Каждое объяснение возможно. Вместе они всё равно оставляют вопрос.

— Вы лично ездили в лечебницы? — спрашивает Арден.

Мариса смотрит на мужа дольше, чем на меня.

— До беременности — несколько раз. Ты это знаешь. После мне запретили дальние поездки. Я не стану оправдываться за то, что помогала больным детям.

— Какие именно лечебницы? — Я кладу на подоконник лист и перо.

Мариса перечисляет три столичных заведения, затем останавливается, словно пытается вспомнить четвёртое. Ни одно название не совпадает со стёртым штампом на бирке Лео.

— Списки хранятся у управляющего общества, — добавляет она. — Я не обязана помнить каждую поездку за несколько лет.

— За несколько лет — нет, — отвечает Арден. — За последний месяц придётся.

Его жена прикрывает глаза. Когда снова смотрит на нас, в них уже больше обиды, чем растерянности.

Арден не выдвигает обвинения. Я вижу, как тяжело ему удержаться от решения: перед ним жена, с которой он прожил годы, и ребёнок, найденный вчера. Однажды он уже поверил лекарям и семье, не задав всех вопросов. Теперь заставляет себя проверять даже то, что хочется принять сразу.

— Никто вас пока не обвиняет, — говорит он. — Но до конца проверки вы останетесь в городе.

Мариса бледнеет. Потом кладёт ладонь на живот и отвечает с подчёркнутым спокойствием:

— Я приехала к мужу. Уезжать не собиралась.

Она просит вернуть перчатку. Я не отдаю её сразу: подношу к Лео через приоткрытую дверь и спрашиваю, можно ли. Он качает головой. Тогда заворачиваю перчатку в ткань, чтобы сохранить запах, а Марисе объясняю, что вещь понадобится для проверки реакции ребёнка.

— Вы используете мой испугавший ребёнка предмет как улику? — В её голосе впервые появляется злость.

— Я пытаюсь понять, чего именно он боится. Когда закончу, верну.

Мариса уже открывает рот, но Арден просит служанку принести другую пару. Его жена принимает решение не спорить при людях и уходит в отведённую комнату. На пороге оборачивается к нему, ожидая, что он последует. Арден остаётся.

Я возвращаюсь к Лео. Теперь спрашивать нужно так, чтобы пятилетний ребёнок мог ответить, не складывая взрослую историю.

На листе рисую три дерева: голое, с мелкими листьями и с густой кроной. Лео показывает последнее. Тогда добавляю дождевые полосы и солнце. Он выбирает солнце, потом зачёркивает его и рисует несколько капель сам.

— Листья уже начали желтеть? — Я кладу на стол зелёный и жёлтый лоскуты.

Он берёт жёлтый, но долго колеблется, затем кладёт рядом зелёный. Значит, визит произошёл недавно, в самом начале осени.

Я показываю четыре прямые линии — недели — и предлагаю зачеркнуть те, которых ещё не было. Считать Лео умеет плохо. Тогда Агна приносит горсть орехов: по одному за каждый рыночный день, который дети в лечебнице замечали по шуму дороги. Лео выкладывает три, потом добавляет четвёртый и прячет остальные.

Мы проверяем ещё раз иначе. Я рисую большую луну и маленькие луны под ней, спрашиваю, сколько раз после прихода женщины менялась круглая луна. Лео показывает один раз, потом закрывает часть круга ладонью. Точнее он сказать не может, но месяцы и годы отпадают. Память ребёнка привязана к шуму рынка, дождю и листьям, а все три ответа сходятся.

— Три или четыре недели назад? — уточняю я.

Он кивает и показывает на белую перчатку, завёрнутую в ткань. Затем подтягивает рукав и касается нескольких точек на сгибе локтя. Следы проколов действительно разного возраста, самые старые почти зажили.

В коридоре шуршит платье. Мариса остановилась за дверью. Я вижу край серой ткани в щели, но продолжаю, не позволяя ей понять, насколько мало Лео может рассказать словами.

— Женщина в перчатках была там до этих ранок или после? — Я показываю на рисунок, затем на руку.

Лео несколько раз касается рисунка, потом изображает, как ему завязывают рукав выше локтя. После этого указывает на перчатку и на дверь: женщина смотрела.

Мариса отступает. Шаги удаляются слишком быстро для человека, который просто проходил мимо.

Я выхожу вслед за ней. Арден стоит у окна в конце коридора и тоже видел жену у двери. Мариса поправляет складку платья, возвращая лицу спокойствие.

— Он мог перепутать время, — говорит она прежде, чем кто-то задаёт вопрос. — Ему пять лет, он болен и напуган.

— Мог, — соглашаюсь я. — Поэтому мы проверим дорогу, ваши остановки и тех, кто вас сопровождал.

Арден не сводит с неё глаз.

Мариса посещала место, где держали Лео, несколько недель назад — уже во время своей нынешней беременности.

9. Его хотят увезти

— Вы обвиняете меня на основании рисунков пятилетнего ребёнка? — Мариса обращается к Ардену, хотя вопрос задаю я.

— Мы проверяем его воспоминания, — отвечает он. — И твои поездки.

Мариса проводит ладонью по животу. После дороги лицо у неё стало ещё бледнее, под глазами проступили тени. Если беременность действительно тяжёлая, этот разговор причиняет ей вред. Если она лжёт, вид всё равно безупречен.

— Тогда проверяйте, — произносит она. — Но мальчик болен. Вы держите его в маленьком пограничном лазарете, где нет даже отдельной охраны. В столице работают лучшие детские целители. В доме Ардена есть тёплое крыло, слуги, всё необходимое. Почему вы не везёте его туда?

Я жду, что Арден возразит сразу. Он молчит, и Мариса продолжает спокойнее, почувствовав слабое место.

— Я не претендую на место рядом с ребёнком. Лиана может ехать с ним. Пусть сама выберет лекарей и присутствует при каждом осмотре. Но оставлять наследника здесь после попытки отравления опасно.

Предложение звучит заботливо. В нём нет требования разлучить нас, нет угрозы. Даже Агна у двери перестаёт хмуриться: в столичном доме действительно легче охранять ребёнка, чем в здании, куда весь день входят больные.

— Он не перенесёт дорогу, — говорю я. — Пока жар окончательно не спадёт и он не начнёт удерживать пищу, несколько дней в карете могут его убить.

— Можно ехать медленно, — Мариса впервые смотрит прямо на меня. — С остановками, с лекарем. Арден, ты ведь понимаешь, что речь о будущем главе рода?

На последних словах Орен, стоящий у окна, опускает перо. Арден просит всех лишних выйти, но я остаюсь, а Мариса не отпускает служанку далеко: та ждёт за дверью.

— Объясни, — требую я. — Что меняет положение будущего главы?

Арден подходит к столу, где лежат результаты проверки крови.

— Есть старый закон. Если несовершеннолетний наследник тяжело болен, глава рода может забрать его домой для лечения. Даже вопреки решению местного опекуна.

— Как удобно, — говорю я, чувствуя, как Лео крепче цепляется за рукав.

— Закон приняли после эпидемии, когда несколько семей не могли вывезти детей из закрытых областей, — отвечает он без раздражения. — Его создавали не для этого случая.

Я плохо знаю законы старых драконьих родов. После развода они меня не касались; до него семейными бумагами занимался Арден. Теперь одной строчки достаточно, чтобы снова решить судьбу моего сына без меня.

— Я его мать. Проверка это подтвердила.

— И бывшая жена главы рода, — тихо добавляет Мариса. — Формально Лео принадлежит дому Ардена.

Я поворачиваюсь к Ардену.

— Если ты воспользуешься этим законом, кто поедет с ним? Кто будет решать, какое лекарство дать, когда он снова спрячется от пузырька? Совет? Твоя мать? Люди, которые уже однажды сообщили нам о его смерти?