— Она уже знала, что Лео жив, — говорит Арден. — И сразу заплатила человеку, к которому его увезли.

— Это подозрение, — напоминаю я. — Не ответ.

Он закрывает книгу, сдерживая желание немедленно идти к жене. Однажды Арден уже позволил чужим словам принять решение за него. Теперь проверяет даже тогда, когда сомнение причиняет больше.

Из палаты зовёт Агна. Лео сидит за столом с угольком в руке. На бумаге нарисован прямоугольник с четырьмя ножками — стол. Рядом маленькая фигура и большая рука в перчатке. Мальчик увидел книгу счетов, услышал имя Марисы и начал рисовать сам.

Я сажусь напротив.

— Это место, где ты жил?

Лео кивает. Рисует на столе чашку, потом кладёт левую руку поверх бумаги. Правой обводит её несколько раз. После этого показывает, как ему закатывали рукав и затягивали что-то выше локтя.

— Перед тем как брали кровь?

Он касается точек на сгибе и рисует рядом маленькую бутылочку. Затем ещё одну. И третью.

Я осматриваю руку при дневном свете. Самый свежий прокол почти зажил, рядом желтеют следы от тугой повязки. Для обычной проверки родства хватило бы нескольких капель. Здесь иглу вводили неоднократно и брали столько, что приходилось перевязывать локоть.

По оттенку синяков видно: кровь брали в разные дни, не за один раз. После каждого прокола Лео не успевал восстановиться. Отсюда часть его слабости, бледность и тошнота в дороге. Я измеряю ему пульс, прошу показать, кружилась ли голова после стола. Он закрывает глаза и качает деревянного коня, изображая, как шатался пол.

— Тебя кормили после? — спрашиваю я, пододвигая рисунок хлеба.

Лео берёт лист и прячет под столом. Еду он получал не всегда. Кто-то сознательно делал заборы тяжелее, чем они должны быть для ребёнка.

— Мариса была рядом? — Я показываю белую перчатку на рисунке, потом на стол.

Лео ставит фигурку женщины возле его стула. Она не держит иглу. Просто стоит и смотрит, пока другой человек работает с рукой. Потом мальчик рисует под столом несколько коротких линий и прячет туда деревянного коня.

— Ты пытался спрятаться?

Он кивает. Когда я спрашиваю, сколько раз брали кровь после её приезда, Лео выкладывает на стол четыре ореха. Может ошибиться на один или два, но ясно главное: визит не закончился осмотром.

— Почему столько? — Арден говорит за моей спиной. Он вошёл тихо, но Лео всё равно напрягается.

Я беру сына за руку и показываю бледные места проколов.

— Не для лечения. После таких заборов ребёнку с его весом становится хуже. Им нужен был запас.

Арден присаживается возле стола. Деревянный конь лежит рядом с рисунком. Лео накрывает игрушку ладонью, однако не убирает.

— Что можно сделать с кровью дракона? — спрашиваю я.

— Лекари добавляют несколько капель в родственные проверки, иногда в мази для заживления, — отвечает Арден. — Но столько не требуется нигде.

Ответа пока нет. Есть только ребёнок, которого держали живым и регулярно ослабляли кровопусканием.

Я забираю рисунки и складываю вместе с медицинской картой. Лео не хочет отдавать лист со столом, пока я не обещаю вернуть. Тогда сам проводит на углу маленькую черту — отмечает свою вещь. Взрослые пять лет распоряжались его именем, кровью и телом; теперь даже бумагу я беру только с разрешения.

В коридоре появляются слуги Марисы с сундуками. Они несут их к выходу, стараясь не шуметь. Я выхожу следом и нахожу её возле кареты. На женщине дорожный плащ, лицо скрывает лёгкая вуаль.

— Вы уезжаете? — спрашиваю я.

Мариса вздрагивает, но быстро возвращает спокойствие.

— Мне стало хуже. Феликс считает, что дорога в столицу сейчас безопаснее, чем ожидание здесь без моих лекарей.

Её личный врач, тот самый Феликс, поправляет ремни на медицинском сундуке и не смотрит мне в лицо. Арден подходит к жене. Мариса сразу протягивает ему руку, будто ожидает прежней помощи у подножки.

— Ты останешься, — говорит он.

— На каком основании? Я беременна и плохо себя чувствую.

— Пока только на основании моей просьбы, — отвечает Арден, не повышая голоса. — Прямых доказательств против тебя нет. Но после сегодняшнего разговора я не позволю исчезнуть вместе с людьми, которые могут подтвердить твои поездки.

Мариса снимает вуаль. В её глазах появляются слёзы — сдержанные, злые.

— Значит, слова твоей бывшей жены и больного ребёнка для тебя важнее моего здоровья?

— Тебя осмотрит независимая целительница, — Арден отодвигает от неё дорожный плащ.

— Нет. Меня осматривает Феликс. Только он знает течение беременности.

Она возвращается в дом сама, отказавшись от руки Ардена. Сундуки разворачивают следом. Орен ставит людей у кареты и у комнаты Марисы. Арден не может арестовать беременную жену по старой платёжной записи и детскому рисунку. Поэтому оставляет ей свободу внутри здания — и приказ наблюдать за каждым выходом.

Лео всё ещё нужен им живым. Пока мы не узнаем зачем, даже закрытая дверь не делает его безопасным.

16. Она больше не беременна

На следующий день служанка Марисы приходит в лечебную кладовую с разбитым пузырьком. На подоле у неё тёмное пятно, от ткани пахнет терпкой травой.

— Госпожа уронила лекарство, — объясняет девушка. — Лекарь Феликс ушёл к ней, а запасной флакон треснул в сундуке. Можно оставить коробку здесь, пока не освободят другую комнату? У вас прохладнее.

Я разрешаю. В общую кладовую приносят лекарства всех постояльцев лазарета, и отказ только заставил бы девушку искать другое место. Сама я не заходила в комнаты Марисы и не рылась в её вещах. Теперь коробка открывается при мне, чтобы мы проверили, какие сосуды уцелели.

Служанка достаёт свёртки по одному. Средство от тошноты, успокаивающий настой, мазь для растянутой спины. Всё похоже на обычные назначения при тяжёлой беременности, пока я не беру узкий коричневый флакон.

На дне коробки лежит список приёма. Верхнюю половину листа переписали недавно: там травы от тошноты и отёков. Нижняя часть старше, чернила успели выцвести, а назначения совсем другие. Я не вынимаю лист сразу. Прошу служанку самой назвать, какой пузырёк куда поставить, и замечаю: возле трёх коричневых флаконов она путается, хотя остальные знает по цвету.

— Это госпожа пьёт утром или вечером?

— Не знаю, — девушка вытирает коробку и начинает торопиться. — Господин Феликс сам отмеряет.

На этикетке стоит его знак и дата. Я открываю пробку. Запах горький, с сухой сладостью особой травы. Такой настой дают после поздней потери ребёнка: он уменьшает кровотечение и помогает остановить молоко. Беременной женщине его не назначают.

В коробке есть ещё два средства того же периода — для восстановления после сильной кровопотери и воспаления. Даты совпадают. Примерно пять недель назад Мариса потеряла ребёнка.

Первое средство останавливает молоко, второе помогает матке сократиться после родов или поздней потери, третье дают после многодневного кровотечения. Феликс выписал их в один день и продолжал отмечать приём почти две недели.

Сверху он приклеил новые этикетки. На просвет под словом «тошнота» проступает старое сокращение, которым целители обозначают послеродовую кровопотерю. Маскировали и живот Марисы, и лекарства: содержимое сундука должно было выглядеть как поддержка беременности.

— Ваша госпожа болела в прошлом месяце? — спрашиваю я, заворачивая флакон обратно.

— Беременность трудная. Она почти не выходит.

— Я спросила о другом, — повторяю я и придерживаю крышку коробки.

Девушка прикусывает губу. Пять недель назад весь женский этаж закрыли, бельё выносил только Феликс, а Мариса несколько дней никого не принимала. Слугам сказали, что удалось остановить преждевременные роды. После этого госпожа стала носить ещё более свободные платья и никому, кроме своего лекаря, не позволяла касаться живота.

— Ребёнка вы слышали? — спрашиваю я.

Служанка вскидывает голову. Ей явно запретили даже думать об этом вслух.