На отдельном листе Эстель указывает, из какого родильного дома привезли тело другого мальчика, кто снял с него бирку и где спрятали настоящую запись. Чернила несколько раз расплываются: она слишком долго держит перо на одном месте.

— У того ребёнка была мать, — говорю я. — Пока вы показывали его Ардену как нашего сына, кто-то другой мог не знать, где похоронен её мальчик.

Эстель откладывает перо.

— Я даже не спросила её имени.

— Конечно. — Я не смягчаю голос. — Имя сделало бы его ребёнком, а не удобным телом.

Она принимает удар молча. Потом поворачивается ко мне всем корпусом, будто для следующей фразы нужно перестать прятаться за столом.

— Я лишила тебя первых пяти лет материнства. А потом приходила в твой дом и говорила, что действовала ради семьи. Мне нечем это исправить. Я всё равно должна сказать, что прошу прощения.

Пять лет назад я ждала этих слов. Представляла, как Эстель однажды признает, что ошиблась, и мне станет легче. Сейчас Лео прячет хлеб, пугается запертых дверей и учится верить отцу по минутной стрелке. Извинение не касается ни одного из этих последствий.

— Я слышу, что вы просите, — отвечаю я. — Но прощения сейчас не дам. Возможно, никогда. И не обещаю объяснять Лео, что вы раскаялись.

Эстель кивает. На этот раз не пытается торговаться даже будущей надеждой.

— Это будет честно.

Она возвращается к заявлению и дописывает имя служителя, который принял тело. Благодаря этим подробностям её слова можно проверить независимо от семьи. Признание перестаёт быть последним красивым поступком женщины, которой нечего терять. Оно становится дорогой к конкретным людям и книгам.

Вечером Арден читает заявление. На строке о теле другого ребёнка задерживается, но ничего не исправляет.

— После этого тебя возьмут под стражу прямо в зале, — предупреждает он.

— Я подготовилась.

Эстель снимает семейное кольцо и кладёт перед Мареком. Не вручает Ардену: он больше не глава рода. Затем просит разрешения попрощаться с Лео.

Я иду к сыну первой. Объясняю, что бабушка уедет на суд и хочет сказать несколько слов. Лео выслушивает и прячет коня за спину.

— Не хочу.

— Тогда не будешь, — отвечаю я и закрываю дверь ровно настолько, насколько просит сын.

Эстель принимает ответ через закрытую дверь. Не просит передумать. Только говорит достаточно громко:

— Я услышала тебя, Лео.

Утром она надевает простое тёмное платье. У входа ждёт не семейная карета, а экипаж городской палаты. Эстель садится в него сама.

На разбирательство она едет не как мать пострадавшего Ардена. Она едет как женщина, которая организовала похищение младенца.

35. Кто что сделал пять лет назад

В зале Эстель сажают напротив Марисы.

Между ними оставляют пустую скамью, и она тревожит сильнее стражников. Арден стоит за моим плечом. Марек сидит рядом с поверенным, а Лео остался с Агной. Перед уходом сын трижды спросил, вернёмся ли мы оба к ужину. Я пообещала только постараться.

Разбирательство ведут трое советников из других провинций. Герб Веймара всё ещё висит над боковой дверью. Сам он сидит в первом ряду и не смотрит на дочь.

Первой входит кормилица.

Она стала ниже, чем в моей памяти. Или пять лет назад я видела её только из постели, сквозь лекарственный жар. Женщина мнёт край передника и не узнаёт меня, пока судья не называет имя.

Советник спрашивает, приняла ли она ребёнка после моих родов.

— Да. Мальчик кричал. Тихо сначала, потом сильно. Я дала ему молоко с ложечки, потому что мать была без сознания.

В зале скрипит перо. Всего несколько слов — и первая ложь, которой закрывали мне рот пять лет, рассыпается. Мой сын не умер у меня на руках. Он жил, ел, кричал, пока взрослые решали, куда его увезти.

Кормилица вытирает ладони о передник.

— Мне приказали сказать, что ребёнок не дышал. Потом госпожа Эстель дала деньги и велела уехать к сестре. Я взяла деньги.

Эстель не прячет лица. Когда её спрашивают, подтверждает сумму и дату. Кормилица садится у стены, будто после ответа у неё подогнулись колени.

Старую акушерку приводят под руку. Она плохо слышит и сердится, когда судья повторяет вопросы.

— В ту ночь умер ещё один мальчик, — отвечает она. — Родился раньше срока в доме на Мельничной. Мать звали Рема Толь. Запись сделала сама. Через два дня лист из книги вырезали.

Служитель кладёт на стол журнал с вырезанным листом. В другом архиве сохранились счёт за погребальную ткань и пометка о теле без бирки. Через пять лет имя Ремы возвращается её сыну.

Я нахожу ногтем зацепку на столешнице и заставляю себя разжать пальцы. Арден наклоняется, но не касается меня без спроса.

Арден шёпотом спрашивает, продолжать ли.

— Да. Пока каждый ребёнок снова не станет человеком с именем.

Эстель поднимается сама. Читает заявление без красивых вступлений. Рассказывает, как приказала заменить нашего сына умершим младенцем, как использовала семейную печать и отправила Лео через управляющего к Вальту. Когда голос срывается, она пьёт воду и возвращается к той же строке.

— Я знала, что мальчик жив, — говорит она. — Я решила, что его отсутствие спасёт род и Ардена. Решение было моим.

Мариса смотрит на неё без жалости, словно не понимает, зачем признавать вину, если её можно разделить на обстоятельства.

Вальта вводят в цепях. Он успел побриться и, кажется, считает это частью сделки с судом. На стол перед ним кладут расписку управляющего и старый журнал перевозок.

Советник спрашивает, Вальт ли принял ребёнка.

— Мои люди. По печати Арденов. Я узнал происхождение позже.

Следующий вопрос заставляет его назвать время.

Вальт косится на Марису.

— Когда она приехала через несколько недель. Привезла деньги отдельно и спросила, почему мальчик ещё жив.

Мариса чуть подаётся вперёд.

— Он лжёт ради снисхождения.

Поверенный разворачивает две расписки. Платёж прошёл через ювелира из её приданого; в тот же день Вальт отправил ребёнка в дальнее поместье под именем Лео.

— Что она потребовала? — возвращает его к вопросу судья.

Вальт облизывает сухие губы.

— Устранить мальчика окончательно. Я сказал, что убивать здорового драконёнка расточительно. Его кровь и знак стоили больше, чем её доплата. Поэтому сообщил, что приказ исполнен, а сам оставил ребёнка.

У меня темнеет в глазах. Я знала правду по письму, но услышать её рядом с Марисой оказывается совсем другим.

Арден всё-таки касается моего локтя. Не удерживает — даёт опору, которой я могу воспользоваться. Я опираюсь на секунду и выпрямляюсь.

Я говорю Вальту, что товар не заслуживает благодарности за спасение.

— Не жду, госпожа целительница. Я жду, что суд учтёт полезность.

Следующим вызывают Феликса. Ожоги на его шее затянулись, но воротник всё ещё натирает новую кожу. Лекарь подтверждает смерть сына Марисы пять недель назад, накладной живот, ложные назначения и похищение ребёнка Селии Ранн.

Судья спрашивает, знала ли Мариса, что младенец чужой.

— Я сказал ей до родов Селии. Она потребовала мальчика с тёмными волосами и достаточно сильным знаком. Остальное устраивал лорд Веймар.

Теперь Веймар смотрит прямо на него.

— Ложь человека, которому обещали уменьшить наказание.

Поверенный подаёт судьям записи лечебницы, счёт за комнату для белья и приказ сохранить видимость беременности. Подпись Веймара подтверждают два его писца.

Феликс просит добавить признание. После похищения Тевена Веймар велел убрать свидетеля из городской лечебницы. Феликс передал порошок, который лишил пленника сил, а подкупленный стражник впустил человека Вальта. Орен кладёт рядом журнал дежурств и расписку стражника. Наконец цепь убийства замыкается.

Феликс бормочет, что не знал о намерении убийцы.

— Вы дали средство и открыли дверь убийце, — отвечаю я. — Какой исход вы себе придумали?