Эстель не знает. Лекарь взял на себя тело и записи. Чужая мать, вероятно, даже не узнала, в чьём одеяле похоронили её ребёнка. Для плана Эстель понадобилась ещё одна женщина, горе которой никто не счёл важным.

Арден бледнеет. Всё, что он держал пять лет как последнее доказательство смерти ребёнка, мать перечисляет хозяйственными подробностями: одеяло, медальон, чужое тело.

— Я держал его, — говорит он.

— Я знаю.

— Ты смотрела, как мне отдают чужого мёртвого ребёнка? — Арден произносит это почти без голоса.

Эстель не отвечает. Арден отворачивается к окну. Впервые с её приезда он буквально не может смотреть на мать.

Я заставляю себя продолжить.

— Лео в это время увезли к кормилице.

— Да, — Эстель разглаживает складку на юбке, хотя та сразу возвращается. — Управляющий оформил передачу моей печатью. Через несколько дней ребёнка должны были перевезти в лечебницу Вальта.

— Зачем?

— Если бы он окреп, Вальт нашёл бы семью далеко от столицы. Мальчик рос бы в безопасности, без имени рода. Если бы не выжил… — Эстель останавливается. — Он был очень слаб.

— Вы хотя бы спросили, согласится ли другая семья растить больного дракона? — Я кладу на стол копию записи Вальта. — Или всё заканчивалось словами «он найдёт»?

Эстель читает дозы горьких трав. На строке о серебряных пластинах её лицо меняется. Вальт обещал, что ребёнка будут лечить и скрывать происхождение только документами. Она не знала о браслетах. Но договор заключила именно она и выбрала человека, которому заплатила за молчание.

— Не произноси это так, будто смерть была одним из вариантов лечения.

Она опускает глаза. Я слышу из палаты стук ложки о тарелку. Время, которое обещала Лео, заканчивается, а я всё ещё не получила главного ответа.

— Когда вам сообщили, что он умер?

— Через несколько дней после перевода к Вальту, — отвечает Эстель. — Управляющий принёс письмо лекаря.

— Вы видели тело?

— Нет, — Эстель прижимает ладони к коленям.

— Проверили запись о смерти? Спросили кормилицу? Послали другого человека?

Эстель сильнее сжимает перчатки.

— Нет.

Я подхожу ближе. Когда страшно, я всегда говорю тише, и сейчас Эстель вынуждена наклонить голову, чтобы слышать.

— Почему?

Она пытается вернуть разговор к роду. Говорит, что после похорон Арден перестал спать, что Совет уже готовил список новых невест, что любое расследование вернуло бы нас к вопросу о живом ребёнке. Я не позволяю ей спрятать ответ между чужими решениями.

— Почему вы не проверили, жив ли ваш внук?

Эстель наконец смотрит мне в лицо.

— Потому что проверка могла раскрыть всё. Арден узнал бы, что я сделала. А если мальчик действительно умер… это всё равно решало проблему наследования.

Она произносит последнюю часть почти шёпотом, но в маленькой комнате её слышно отчётливо. Арден отходит ещё дальше, словно между ним и матерью можно увеличить расстояние настолько, чтобы перестать быть её сыном.

— После письма Вальта ты снова заговорила со мной о разводе, — вспоминает он. — На следующий день.

Эстель не отрицает. Она уже приготовила бумаги Совета, нашла лекарей, которые подтвердят опасность новой беременности, и предложила список подходящих невест. Смерть Лео должна была сделать каждый следующий шаг неизбежным.

За стеной Лео тихо зовёт меня. Не словом, просто знакомым звуком. Я открываю дверь, показываю, что рядом, и прошу Агну дать ему ещё половину яблока. Сын кивает, но следит, пока я снова не появляюсь в проёме.

Эстель тоже видит. На её лице впервые появляется что-то тяжелее страха за собственное положение.

— Я не хотела, чтобы с ним обращались так, — произносит она. — Серебряные браслеты, травы… Вальт должен был найти дом.

— Вы отдали младенца человеку, которого не собирались проверять. Потом получили удобное сообщение о смерти и перестали спрашивать. Всё, что случилось дальше, стало возможно после вашего приказа.

Она не спорит. Арден возвращается от окна. В его лице нет прежней растерянности.

— Ты сделала это с моим сыном. С моей женой. Потом месяцами убеждала меня, что развод спасёт род.

— Я удерживала дом после смерти твоего отца, — отвечает Эстель, и в голосе снова появляется твёрдость. — Ты не видел, сколько людей ждали нашей слабости. Один больной наследник и жена, которая не могла больше рожать…

— Я была живым человеком, — говорю я. — Лео был живым ребёнком. Вы защищали дом от нас.

Эстель садится впервые за весь разговор. За стеной Лео смеётся тихо: Агна, видимо, качнула деревянного коня по столу. Мать Ардена слышит этот звук и закрывает перчатками рот. Раскаяние приходит к ней слишком поздно и ничего не отменяет, но хотя бы сейчас она больше не произносит слово «род».

— Хватит.

Арден произносит негромко. Эстель замолкает быстрее, чем если бы он крикнул.

Я хочу вернуться к Лео, но мать Ардена вдруг говорит:

— Об этом знала Мариса.

Я остаюсь у двери.

— Когда?

— Ещё до вашего развода, — Эстель медлит, следя за сыном. — Она случайно услышала разговор с управляющим. Я заставила её поклясться молчать и сказала, что ребёнок умер после вывоза.

Арден делает шаг к матери.

— Ты впустила её в это и потом предложила мне жениться на ней?

— Я думала, всё закончено. Но Мариса однажды спросила… — Эстель смотрит на закрытую дверь комнаты, где остановилась нынешняя жена Ардена. — Спросила, что будет с наследованием, если мальчик всё-таки выжил.

Мариса думала о живом Лео ещё пять лет назад.

15. Зачем у него взяли кровь?

— Где старые счета Марисы? — Арден не отводит взгляда от матери.

Эстель медленно опускает руки.

— После свадьбы её личными средствами распоряжался отдельный казначей. До свадьбы книги хранились у Веймаров.

— Ты готовила этот брак, — напоминает Арден. — У тебя должны быть копии.

Эстель понимает, что отрицание только потратит время. В семейном доме осталась книга расходов, которую присылали вместе с брачными бумагами. Арден велит гонцу ехать за ней и вручает приказ с личной печатью. Матери он запрещает покидать лазарет до окончания допроса.

— Ты держишь меня под стражей? — спрашивает она.

— Я пять лет считал сына мёртвым из-за тебя. Пока считай, что просто жду ответов.

Я выхожу прежде, чем разговор станет чужим семейным судом. Лео доел яблоко и теперь сидит на койке, катая деревянного коня по складке одеяла. Когда видит меня, касается моей руки и тихо выдыхает знакомое «ма». Второй слог не получается, но мне хватает.

— Я здесь.

День проходит в ожидании книги. Я лечу детей из каравана, проверяю жар у Лео и заставляю себя не заглядывать к Марисе. После признания Эстель хочется спросить её прямо: что именно она знала? Почему интересовалась живым ребёнком? Но один вопрос предупредит раньше, чем мы соберём доказательства.

Книгу привозят вечером. Кожаный переплёт потрескался, записи сделаны рукой казначея Веймаров. Орен уже сверил печати на дороге. За несколько дней до вывоза Лео Мариса оплачивала обычные расходы: ткань, подарки, пожертвование храму. Через три дня после передачи младенца Вальту появляется крупная сумма без назначения.

Получатель — лекарь Грегор Вальт.

Орен кладёт рядом две обычные квитанции того же казначея. На них есть цель платежа, подпись Марисы и отметка получателя. У перевода Вальту подпись спрятана за формулировкой «по личному распоряжению», зато номер совпадает с реестром её писем. Деньги вышли именно из приданого Марисы, а не из общего фонда семьи.

— Кто разрешил платёж? — спрашиваю я.

Эстель смотрит на подпись.

— Управляющий её личным приданым. Без письменной записки Марисы он бы не выдал столько.

Самой записки нет. В графе причины стоит только «частная услуга». По книге невозможно доказать, за что платила Мариса: за молчание, за лечение или за совсем другое дело. Но дата появляется через несколько дней после того, как мальчика забрали у кормилицы.