— Мне следовало скрывать это, чтобы тебе было легче? — Я кладу окровавленную ткань в таз.

— Нет. Мне следовало остаться. — Он отвечает резко, потом делает вдох осторожнее из-за раны. — Но я сбежал от тебя, Лиана. Не только подчинился матери и Совету. Сбежал.

Он признаёт это без просьбы понять.

— С Марисой всё было новым, — продолжает Арден. — Другой дом, другие обязанности. Она не знала, как я сидел у твоей постели и не мог сказать, что ребёнок умер. Рядом с ней можно было вставать утром, работать, изображать человека, у которого жизнь продолжается. А рядом с тобой я оставался тем, кто не спас сына и не умеет помочь жене.

Я сажусь в кресло напротив. Пять лет я думала, что меня оставили из-за неспособности родить нового наследника. Оказывается, Арден ушёл ещё и потому, что моя боль мешала ему забыть свою.

Правда объясняет его. Прощения в ней нет.

— Ты мог сказать, что не выдерживаешь, — произношу я. — Мог злиться, молчать рядом, уйти в другую комнату и вернуться. Вместо этого ты дал мне бумаги и забрал даже право горевать как твоей жене.

— Знаю.

— Нет, тогда не знал. — Я отодвигаю таз ногой. — Теперь, возможно, начинаешь.

Он принимает и это. Не говорит, что тоже страдал, хотя я вижу: страдал. Не просит зачесть нынешние поступки в оплату старого долга.

Я встаю, чтобы проверить, не проступила ли кровь через бинт. Арден поднимает голову. Между нами остаётся меньше шага. Я чувствую тепло его кожи и запах чистой ткани, под которым всё ещё держится железо крови.

Он касается моего запястья, но сразу ослабляет пальцы, оставляя мне возможность отойти.

Пять лет назад я знала каждый его вдох. Сейчас рядом другой мужчина — тот, кто отдал главенство ради сына, остался у койки, отказался купить нашу безопасность чужими детьми. И всё же на его руке остаётся брачное кольцо Марисы.

Я сама подаюсь ближе. Арден задерживает дыхание. Его губы почти касаются моих, когда я вижу тусклый металл на пальце и останавливаюсь.

— Нет.

Он отпускает меня сразу.

— Я всё ещё женат, — говорит Арден.

— Да. Что бы сделала Мариса, граница остаётся. Я не буду участвовать в измене женщине, на месте которой когда-то оказалась сама.

Арден кивает. В его лице мелькает боль, но нет попытки убедить, что брак уже пустая формальность.

— Развод подан. До его завершения я не коснусь тебя снова.

В коридоре скрипит половица. Я отхожу и прикрываю инструменты прежде, чем дверь распахивается шире.

На пороге стоит Эстель. Она видит Ардена с повязкой, меня рядом и кольцо на его руке. Ничего не спрашивает об этом.

— Я хочу дать показания на разбирательстве, — говорит она. — Полностью. Но ты должен знать: после моих слов судить придётся и меня.

34. Свекровь признается

— Тебя и так будут судить, — отвечает Арден матери.

Эстель вздрагивает, но входит. Она не подходит к дивану, не спрашивает, кто ранил сына. Садится на край кресла, где я только что сидела, и разглаживает серую юбку.

— Пока есть только моё признание в доме, показания кормилицы и подпись управляющего. Я могла отказаться, сказать, что меня вынудили. Веймар уже присылал человека с таким предложением.

— И что он просил взамен? — Я убираю иглу в футляр.

— Назвать Вальта единственным виновным. Якобы я передала ребёнка для тайного лечения, а он подменил тело и скрыл дальнейшее.

Та же версия, только место Марисы занимает Эстель. Веймар готов спасти любую знатную женщину, если преступление останется на мёртвых бумагах лекаря.

— Почему отказались? — спрашиваю я.

Эстель смотрит в коридор. Лео сидит на верхней ступеньке с чашкой молока. Он знает, что эта женщина его бабушка, но не спускается.

— Можно войти? — спрашивает она у него.

Мальчик качает головой.

Эстель не говорит, что имеет право видеть внука. Не напоминает о подарках и не пытается приблизиться. Поднимается и прикрывает дверь настолько, чтобы Лео всё ещё видел отца, но ей самой не приходилось сидеть под детским взглядом.

— Я отказалась потому, что увидела остальных, — продолжает она тише. — Девочку Астэров. Мальчика, который спит с ножкой стула. Их родители плачут у лечебницы, а некоторые прячутся, чтобы не нашли подписи. Всё началось одинаково: взрослый решил, что знает, какая жизнь будет для ребёнка правильной.

Арден поправляет повязку. Боль заставляет его поморщиться.

— Это началось задолго до тебя. Вальт уже принимал детей.

— Для нашей семьи начала я. — Эстель не позволяет ему даже этой крошечной уступки. — Лиана была жива. Ты был жив. Ребёнок дышал. Я решила, что вы оба слишком слабы, чтобы сделать полезный для рода выбор.

Я помню её голос пять лет назад: отдохни, не думай о будущем, Арден всё устроит. Пока я лежала в жару, она распоряжалась телом другого умершего младенца, кормилицей, семейной печатью и дорогой Лео.

— Вы думали, что будет, если он выживет? — спрашиваю я.

— Да. — Эстель отвечает без задержки. — Думала, что он вырастет вдали, а Арден однажды получит другого наследника и забудет. Я понимала, что отнимаю у тебя сына. Просто считала твою боль приемлемой ценой.

Она не просит простить. От этого признание легче слушать, но не легче принимать.

— А когда Вальт сообщил о смерти?

— Я почувствовала облегчение. — Голос Эстель становится глуше. — Потом стыд. Но облегчение было первым. Я не поехала проверять, потому что живой ребёнок мог разоблачить меня, а мёртвый уже решил задачу.

Арден закрывает глаза. Эти слова он слышал частями раньше, но сейчас мать собирается произнести их при людях, которые вынесут приговор.

— Я не буду просить для тебя освобождения, — говорит он. — Даже если твоё показание поможет осудить Марису и Веймара.

Эстель проводит пальцем по шву юбки.

— Я и не прошу. Если меня оставят в семейном доме ради имени, Лео однажды решит, что с ним так поступили недостаточно плохо для настоящего наказания.

— Не используйте его даже для объяснения собственной совести, — останавливаю я. — Лео ничего вам не должен: ни прощение, ни встречу, ни правильную реакцию на приговор.

Она поднимает на меня глаза.

— Знаю. Поздно, но знаю.

За дверью Лео стучит деревянным конём по ступеньке. Эстель слышит и не поворачивается.

На следующий день она просит отвезти её в лечебницу, где находятся спасённые дети. Я еду тоже, потому что не оставлю её одну среди тех, чью историю она теперь использует как причину признания.

В палате тихо. Мира ушла с родителями в защищённый дом, но Тома и ещё шестеро детей пока здесь. Эстель останавливается у порога. Мальчик с ножкой стула сразу прячется за ширмой.

— Не подходите, — предупреждаю я. — Вы пришли смотреть, а не получать от них подтверждение, что раскаялись вовремя.

Она остаётся у стены. Видит серебряные следы на запястьях, пузырьки с отварами, хлеб под подушкой. Слышит, как рыжий мальчик спрашивает лекарку, заберут ли сегодня кровать за еду.

У выхода нас ждёт мать с чепчиком. Ей сообщили, что в архиве Вальта нашли ребёнка подходящего возраста под другим именем, но проверка ещё не завершена. Женщина держит шерстяную вещицу обеими руками и боится надеяться.

Эстель хочет пройти мимо, затем останавливается.

— Мне жаль, — говорит она.

Женщина смотрит на её богатое платье и узнаёт фамилию, которую шепчут в коридорах.

— Вашего внука нашли. Моей дочери от ваших сожалений сколько лет вернётся?

Эстель бледнеет.

— Ни одного.

Она не добавляет ничего. Мы выходим под холодный дождь. В карете Эстель достаёт подготовленное заявление и перечёркивает первые две страницы.

— Там опять было слишком много про состояние рода, — объясняет она. — Будто обстоятельства уменьшали мой выбор.

Она пишет заново при мне. Имя кормилицы. Имя управляющего. Подмена умершего младенца. Семейная печать. Приказ увезти Лео. Решение не проверять сообщение Вальта. Никаких слов о том, что её вынудили.