Я складываю листки в печь, не дочитав. Лео сидит за столом и крошит хлеб в карман. Заметив мой взгляд, замирает.

— Возьми целый кусок, — предлагаю я. — И ещё один положим в сумку. В дороге еда будет.

Он ждёт, не отниму ли я спрятанное, потом достаёт тёплый мякиш и кладёт рядом с деревянным конём. Арден наблюдает от двери. За эти дни он ни разу не вошёл, не постучав, и каждый вечер возвращался в обещанное время, даже если потом до рассвета разбирал бумаги с Ореном.

— Карета готова, — говорит он. — Я велел снять задний ряд сидений и положить тюфяк. Поедем медленно. На каждой станции будут свежая вода и комнаты.

Я проверяю сумку с лекарствами. У Ардена есть тысяча способов ускорить дорогу, но он выбрал тот, который нужен ребёнку.

— Сегодня можно, — решаю я. — Если температура не поднимется до полудня.

Лео переводит взгляд с меня на отца.

— Там запрут?

Арден опускается на корточки, оставляя между ними расстояние.

— В карете дверь придётся закрыть, чтобы она не открылась на ходу. В доме твоя комната будет рядом с маминой, и внутренний засов снимут. Если кто-нибудь попытается запереть тебя без разрешения, я вышвырну его за ворота.

Последнее слово заставляет Лео сильнее сжать коня. Я касаюсь плеча Ардена.

— Без вышвыривания. Просто никто не запрёт.

— Просто никто не запрёт, — повторяет он уже тише.

К полудню жара нет. Мы выезжаем втроём, а Агна садится в следующую карету. Дорога занимает три дня. Лео несколько раз просыпается от каждого толчка, проверяет дверь, отказывается пить на первой станции. Арден не пытается развлекать его подарками. Садится на пол у выхода, вырезает из деревяшки колёса для новой игрушки и каждый раз заранее говорит, когда выйдет к людям и сколько его не будет.

У столичных ворот нас ждёт не торжественная встреча, а толпа. Кто-то из людей Веймара заранее сообщил время прибытия. Под навесами стоят любопытные, газетчики, слуги богатых домов. Стража Ардена расчищает проезд, однако от взглядов не закрыться.

Лео прижимается ко мне на тюфяке.

— Почему они смотрят?

Я могла бы сказать, что не на него. Он всё равно услышит шёпот.

— Потому что взрослые спорят, чей сын находится у Марисы. Они не знают правды и думают, что имеют право разглядывать тебя.

— Я твой, — после паузы говорит Лео.

— Мой, — соглашаюсь я и убираю прядь с его лба. — И свой собственный. Это тоже важно.

Карета останавливается у городского дома Ардена. Кучер открывает дверь. Первым выходит Арден, но не протягивает Лео руки без спроса. Он поворачивается к собравшимся и ждёт, пока я сама спущусь с сыном.

Шёпот проходит по улице раньше, чем мы достигаем ступеней.

— Похож на него, — шепчет кто-то у водостока.

Ему отвечает другой голос, намеренно громкий: пятилетнего можно подобрать, а бывшая жена жила у границы одна. Люди не договаривают, но поглядывают на Ардена, ожидая, остановит ли он нас у входа.

Одна женщина в лиловой шляпе произносит достаточно громко:

— Если бы ребёнок был настоящим, господин Арден забрал бы его в свой дом сразу.

Я останавливаюсь. Лео чувствует это и цепляется за мой ворот. Мне хочется пройти мимо, потому что ни одна из этих людей не имеет права на объяснение. Но молчание они уже превратили в признание.

— Моего сына пять лет держали в закрытой лечебнице, — говорю я женщине. Голос получается тихим, и ей приходится наклонить голову, чтобы услышать. — Сейчас он входит в дом рядом с обоими родителями. А вы обсуждаете пережитое им как развлечение. Отойдите.

Она краснеет и действительно отступает. Арден становится с другой стороны от Лео, закрывая его от ближайших любопытных. Не впереди нас и не указывает, куда идти. Мы поднимаемся по ступеням рядом.

В доме безопаснее лишь до первого письма. Совет приглашает Ардена подтвердить рождение наследника, Веймар требует запретить мне приближаться к Марисе, а три давние знакомые присылают записки, в которых сочувствие едва прикрывает любопытство.

Агна молча собирает письма в корзину для растопки.

— Вот это оставь, — прошу я, заметив печать городской лечебной палаты. — Нам нужны два независимых лекаря для Лео и ребёнка Марисы.

Арден приходит из Совета поздно вечером. Лео уже спит на широкой постели, которую мы придвинули к открытой двери моей комнаты. Арден останавливается в коридоре и не входит.

— Они видели младенца, — говорит он. — Веймар устроил осмотр при свидетелях. На груди знак моего рода.

— Кровь Лео пока действует.

Арден снимает дорожные перчатки и кладёт их на подоконник.

— Для людей, которые не знают о мази, знак выглядит убедительнее наших слов. Феликс утверждает, что ты подделала старые записи и давила на Вальта.

Я прикрываю Лео одеялом. Мальчик во сне нащупывает коня и успокаивается.

— Тогда нам нужно увидеть ребёнка самим.

Арден устало трёт переносицу.

— Мариса не позволит.

— Если он здоров, у неё есть право отказаться от меня. Если болен — право заканчивается там, где начинается угроза его жизни.

Словно в ответ на мои слова, внизу хлопает входная дверь. Через минуту на лестнице появляется Орен с мальчиком-слугой Веймаров. Тот запыхался и держит в руке смятую записку.

— Младенцу плохо, — сообщает Орен. — Жар и судороги. Феликс не справляется. Слуга слышал, как Мариса приказала никого не пускать, но кормилица отправила его тайком.

Арден уже застёгивает перевязь.

— Мы едем.

У дома Веймаров горят все окна. Нас пытаются остановить у ворот, затем в холле, но Арден не повышает голоса. Он показывает распоряжение наместника о защите похищенного ребёнка и идёт дальше. Я слышу плач ещё на лестнице — слабый, с хриплым перерывом после каждого вдоха.

В спальне пахнет сладкими духами, потом и горелыми травами. Мариса стоит возле колыбели в свободном белом платье. На её лице нет следов родов, но собравшиеся женщины смотрят только на ребёнка.

Она заслоняет колыбель.

— Убирайся. Ты не прикоснёшься к моему сыну.

Младенец снова заходится в кашле. Я вижу над краем пелёнки воспалённую кожу и тёмный знак, проступивший на груди.

Арден встаёт рядом со мной на глазах у всех свидетелей.

— Лиана осмотрит ребёнка, — говорит он. — Лео — мой сын. А кем приходится мне этот мальчик, мы выясним после того, как он сможет дышать.

Мариса отступает к колыбели и прижимает ребёнка к себе. Пелёнка сползает.

На маленькой груди отчётливо темнеет знак рода Ардена.

24. Младенец умирает

Знак на груди младенца похож на знак Ардена достаточно, чтобы обмануть человека, который видит его издали. Те же тёмные линии, тот же изгиб у ключицы. Только кожа вокруг багровая, блестит от мази и покрыта мелкими пузырями.

Ребёнок в руках Марисы обмякает. Его следующий вдох запаздывает.

— Положите его, — говорю я, раскрывая лекарскую сумку на ближайшем столике.

Мариса пятится. Она держит младенца неловко, слишком сильно прижимает к груди и не замечает, что край пелёнки закрывает ему рот.

— Феликс сказал, это родовая горячка. Ты хочешь смыть знак, а потом объявить своего найденыша наследником.

Я снимаю с шеи чистый платок и протягиваю кормилице.

— Намочите прохладной водой. Не ледяной. И откройте окно.

Женщина смотрит на Марису, но мальчик снова дёргается, запрокидывая голову. Кормилица бросается к умывальнику.

— У него судороги и отёк горла, — объясняю я Марисе. — Мазь продолжает жечь кожу. Если вы сейчас не положите ребёнка, через несколько минут обсуждать знак будет не с кем.

Несколько придворных дам у стены перестают шептаться. Они пришли засвидетельствовать счастливые роды и теперь видят, как объявленная мать мешает лекарю.

Мариса тоже это понимает. На секунду её лицо становится растерянным, почти молодым. Затем она смотрит на Ардена и опять крепче прижимает младенца.

— Скажи ей уйти. Феликс скоро вернётся.