— Вы прощены.

— Только ножа у вас, кажется, нет…

— Позвольте, я порежу магией мельчайших частиц. Впрочем, нет, лучше вы, Борис. Справитесь — и можете не приходить на экзамен весной.

Пока Боря терзал пирог силой мысли, я продолжал развивать свою мысль.

— Дамы и господа, нам нужны конкретные шаги, а не общефилософские рассуждения. Ну, задумайтесь же, что делает нашу жизнь сносной и даже интересной?

Мрачный и задумчивый Стёпа, подумав, изрёк:

— Мне помогла охота на изюбря. Отец взял меня с собой внезапно. Я не хотел, отказывался, но он настоял. Это была моя пуля. И когда я заглянул в потухающие глаза зверя, мне показалось, будто внутри меня тоже что-то умерло в этот момент. Что-то детское, слабое, наивное и невинное. Но после этого стены начали исчезать.

— Вытащить гомункулов на охоту? — задумался я.

Анна Савельевна откашлялась с возмущением. Охоту она осуждала решительно, однако высказалась в несколько ином ключе.

— Давайте не будем забывать, пожалуйста, что господин Аляльев говорит о метафорических стенах и метафорическом подвале.

— Метафорические стены, — возразил Стёпа, — настолько же хуже реальных, насколько метафорическая водка опаснее настоящей. Что нам как будто бы доказал в прошлый раз Александр Николаевич.

— К сожалению, прошлое заседание я пропустила. Однако рискну предположить, что ситуация наших гомункулов всё же несколько отличается. Им нужно обрести смысл существования.

— И как? — фыркнул Леонид. — По этому вопросу написаны тома философских книг. Вручить им всю сию литературу?

— Отставить! — возмутился я. — У них тогда на водку вообще все деньги уйдут.

— Да нет же! — рассердилась и даже притопнула ногой Анна Савельевна. — Зачем настолько глубоко копать, чтобы обязательно дело дошло до водки? Достаточно найти каждому из них призвание. Настоящую работу. Дело, в котором получится отыскать себя. Вот вы, Александр Николаевич, вы — учитель. Это ведь то, что заставляет вас каждый день подниматься с постели?

— Н-ну-у-у…

— Разве я не права?

— Нет. Я не так уж люблю работать. Для меня это скорее… Ну, не знаю. Отдых от безделья. Безделье, видите ли, разлагает душу. Поэтому мне надо временами что-нибудь такое исполнять… Святый Боже, Борис, ну что вы такое натворили с пирогом⁈

— Прошу простить… Но его всё ещё можно есть ложечками.

— Н-да… От экзамена вы не освобождаетесь. Переоценил я вас!

Боря расстроился не сильно. Превращённый в вишнёвую кашу пирог всё же остался вкусным и обладал волшебной способностью поднимать настроение.

— Ну и как же нам раскрыть потенциал добровольно запертых в подвале мертвецов? — спросил я, облизав ложку после трапезы.

— Наверное, нам нужна помощь, — сказала в задумчивости Стефания. — Человека, который знает, каково это — найти себя в крайне стеснённых обстоятельствах…

Поскольку в психлечебнице по-прежнему не удовлетворили наши требования, мы продолжали бастовать. Мне дважды приходило по почте уведомление об увольнении. Я не сдавался и продолжал, стиснув зубы, ничего не делать. В третий раз прислали документ, аннулирующий увольнение и сообщающий, что я восстановлен в должности. Однако, как выяснилось, администрация схитрила и запретила сотрудникам бесплатно питаться в столовой. Забастовка вспыхнула с новой силой.

В честь этого всего Акакий Прощелыгин продолжал обитать в обыкновенной больничной палате, где проводил дни, глядя на свою могилу в горшке с алоэ. После всего пережитого Акакий сделался крайне отстранённым и спокойным. Таким же спокойным был приставленный к нему полицейский агент. Прощелыгина, как преступника, полагалось охранять. Работёнка была непыльной, медсёстры — симпатичными, зарплата капала, и полицейский не жаловался совершенно. Мне, когда я зашёл навестить пациента, он кивнул, как старому знакомому.

Акакий внимательно меня выслушал. Наверное. Всё время, пока я говорил, он смотрел на алоэ.

— Мертвецы, — сказал он, когда я закончил, чем косвенно подтвердил, что монолог услышан.

— Гомункулы, — поправил я. — Так вернее.

— Жизнь порождает смерть, смерть порождает жизнь… — Губы Акакия тронула нигилистическая улыбка. — Что ж, я готов оказать посильную помощь, Александр Николаевич.

В тот день, когда Акакий Прощелыгин был торжественно введён в подвал к мертвецам, я, признаться, выпустил ситуацию из поля зрения, в чём некоторым образом каюсь. Но меня отвлекли дела поистине великие: Серебряков получил выправленное по всем правилам разрешение на ментальную магию для господина Гнедкова.

В оперативной квартире мы собрались небольшим составом: я, Серебряков, Гнедков и Жидкий. Фадей Фадеевич смотрел на нас с Серебряковым сумрачно.

— К чему здесь ваше присутствие — решительно недоумеваю.

— Я наблюдатель от магической управы, — сказал Серебряков. — Буду всё контролировать.

— А я мышка-норушка, пустите меня в теремок, много места не займу.

— Александр Николаевич, мы тут собрались на серьёзное мероприятие!

— Александр Николаевич просит передать, что он мысленно с вами.

— Ч… Что значит, просит передать? А вы тогда кто?

— Мышка-норушка, сказано ведь.

Несколько секунд попыхтев, Жидкий высказался контринтуитивно:

— Завтра суд, и этого вашего Кузьму я посажу!

Я только скромно улыбнулся, зная, что все нужные документы, ходатайства и деньги уже переданы суду и потерпевшим. Деньги, разумеется, только потерпевшим, суд денег не брал, да мы и не предлагали. Всё остальное было в руках Господа.

Будучи магом Ананке, я буквально каждый день думал о том, чтобы воспользоваться своими имбовыми способностями и причинить всем добро: мертвецам, Кузьме, Гнедкову, да хоть бы даже и Черёмухову. И каждый день говорил себе твёрдое «нет».

Причин было две, какая главная — даже не знаю. Первая: я просто не считал правильным вмешиваться в течение жизни сверх того, что уже натворил, а натворил я немало, и последствия этого мне придётся расхлёбывать до конца дней своих, на что я, впрочем, не жалуюсь.

И вторая: Елизавета Касторовна теперь знала меня и, теоретически, в любую секунду могла незримо за мной наблюдать. Разумеется, мы этот момент обсуждали с Диль, и та заверила меня, что невидимое присутствие чужого фамильяра четвёртого ранга почувствует за версту. Но Диль, к сожалению, не всегда обреталась рядом со мной, как привязанная. У неё было множество дел. За одну только прошедшую неделю она провела пять интенсивных тренировок по футболу, вырыла колодец, построила дом, сложила каменную печь, сделала каталог для мертвецов и помыла полы в доме.

В общем и целом, магия Ананке оказывала на мою жизнь исключительно благотворное влияние. Да, я почти перестал ею пользоваться, но всё же приятно было осознавать, что в случае чего могу… всё. Буквально. Как говорили великие: «Весь мир в труху. Но потом». Мысль эта грела и успокаивала, что бы ни творилось вокруг. С другой стороны меня грела и успокаивала Диль. И, в целом, жизнь моя благодаря этим двум явлениям представляла собой весьма-таки сносную штукенцию.

— Господа, предлагаю всё-таки начать, — привлёк к себе внимание Гнедков.

Он поставил бутылку с корабликом на столик посреди комнаты. Все мы почтительно разошлись по сторонам, ожидая эффекта. Гнедков закрыл глаза, держа одну руку на бутылке. Губы его зашевелились, и я не мог понять, то ли он читает заклинания, то ли просто что-то бормочет от напряжения. А напряжение было немалым — на лбу немедленно выступила испарина.

— Господа, стыдно просить помощи, но мне бы не помешал накопитель. Своего нет, до сего дня не имел разрешения оным владеть.

— Конечно. — Я стащил с руки свой браслет и протянул Гнедкову. После чего с торжеством посмотрел на Жидкого. — Видите, сколько от меня пользы?

Фадей Фадеевич только закатил глаза. Не было у него аргументов против моих железобетонных доводов. Не бы-ло.