— Что с вами? — встревожился я.

— Ой… Подождите, Александр Николаевич. Вы так с ним разговаривали… И он такой страшный. А вы ещё страшнее. Как же вы его!

— Прошу прощения, если напугал, но с подобными персонажами иначе никак. Их надо запугивать.

— Вы как будто сражались с ним прямо там…

— Так оно и есть. Видите ли, Анастасия Анатольевна, вам, возможно, так не кажется, но это — прекрасный мир, населённый добрыми и хорошими людьми. Здесь честь ценится превыше жизни и закона. Здесь довольно-таки чистый воздух, наполненный радостью текущих мгновений, и в будущее люди смотрят даже не с надеждой, а со спокойной уверенностью. А такие, как этот Зиновьев, всё портят. Отравляют воздух, текущие мгновения и пакостят в будущее. Нельзя с ними по-хорошему. Понимаете? Никак нельзя. Есть такое понятие: зло. И это зло должно быть уничтожено.

— Но вы же ему сказали уезжать…

— Я прекрасно знаю, что никуда он не уедет. И он это знает.

— А зачем же предлагали?

— Потому что шанс должен быть предоставлен каждому. Нет такого дна, с которого нельзя было бы хоть чуть-чуть приподняться, даже если осталось мгновение до смерти. Ни один человек не конченый. Ну, этому я шанс дал. И больше мне себя упрекнуть будет не в чем. Поднимайтесь, Анастасия Анатольевна, возьмите мою руку.

— Благодарю вас… Спасибо! А теперь мы куда?

— Теперь домой. У меня ещё тетради непроверенные…

Настроение сразу испортилось. Работа-работа, перейди на Федота… Не идёт, зараза. Ладно уж, сам справлюсь.

Утром за завтраком я прочитал в «Лезвии слова» о том, какой молодец первый гражданин Белодолска — навестил в больнице второго. Ещё там приводились подробности истории с борделем. Оказывается, перепуганные собственной смелостью проститутки забаррикадировались вместе с пятью клиентами, в числе которых были известные в свете господа (список фамилий прилагается). Угрожая ножами, не разрешали никому выходить. Младший сынишка владелицы смекнув, что дело неладно, через потайной ход умудрился слинять и доложил в полицию о происходящем. Когда здание оцепили, клиенты не проявили радости по поводу скорого освобождения. Напротив, они предложили проституткам имеющееся у них огнестрельное оружие, упросив наврать в случае чего, что они его отобрали сами.

В общем, благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств никого не убили и даже не ранили. Операцию провели с блестящим профессионализмом. Проституток арестовали, клиентам сделали внушение. На этом основное достижение Зиновьева в гонке со мной приказало долго жить. А ведь это я ещё толком даже не начал в этой гонке участвовать…

— Саша, — позвала Танька, и я отложил газету. — Мне кажется, или всякий человек, переступающий порог этого дома, становится или твоим другом, или поступает к тебе на работу?

— Не кажется. Так будет со всяким! Однажды мир разделится на две части: одна часть будет со мной дружить, а другая — на меня работать. Третьего не может быть. Ну ладно, мне пора бежать, я сегодня допрашиваю голых студенток.

— Удачи! Погоди, что⁈

— Александр Николаевич, ну почему всё-таки это нельзя было оборудовать у вас дома? — ворчала Кунгурцева, поднимаясь вслед за мной по лестнице академии.

— Потому, дражайшая моя Анна Савельевна, что дом наш по сравнению с академией низок, а ко всему прочему обладает неподходящей крышей.

— Видела я вашу крышу. Там же есть выход с чердака, и вполне можно на небольшой площадочке той встать с телескопом…

— Вот! Вот видите! Вы же сами говорите: на небольшой площадочке. Разве же это удобно? Разве же на небольшой площадочке можно развернуть мой замысел во всей его глобальности, во всей его — я не побоюсь этого слова! — колоссальности⁈

— Александр Николаевич, вы как всегда преувеличиваете и драматизируете, это просто-напросто телескоп.

Я обиделся. Но я не стал никак проявлять обиды, а затаил её и остаток пути молча исподлобья поглядывал на Кунгурцеву, воображая тот миг, когда она пожалеет о своих словах. Мы поднялись на чердак, оттуда выбрались на крышу — практически пологую, очень удобную. И тут Кунгурцева замерла.

— Что… Что за чушь! — возопила она, подняв руки, будто призывала высшие силы в свидетели.

— Это, Анна Савельевна, вовсе не чушь, а обсерватория.

— Нет!

— Почему же нет? Да! Это объективная действительность.

На крыше академии стояла обсерватория. Она являла собой огромный металлический купол с четырьмя щелями, делящими его как половинку апельсина. Из этих щелей нагло, дерзко, вызывающе торчали огромные трубы телескопов. И, будто подчёркивая драматизм ситуации, на верхушку купола опустился ворон. Он расправил крылья, потягиваясь, и хрипло каркнул.

Анна Савельевна опустилась на колени.

— Не нужно поклоняться обсерватории, — сказал я. — В ней нет ничего трансцендентного. Это всего лишь творение человеческого гения…

— Как… Как… Когда вы это сделали⁈

Сложный вопрос, на самом деле… Проект я набросал ещё в сентябре. Если быть предельно точным, то описал Диль идею, и она расчертила проект за каких-нибудь десять минут. Потом нашла подрядчиков. Потом подрядчики долго ждали подходящего момента. Наконец, Фёдор Игнатьевич ушёл в отпуск, и работы начались.

Я этого не афишировал, никому особо не говорил. Просто иногда в течение дня ходил на крышу, смотрел и одобрял. Даже помогал, в меру своих стихийных и мелкочастичных сил. Материалы приносили ночью. Борис Карлович, качественно вылеченный от последствий тульпы, закрывал на это глаза, то есть, попросту спал. Иногда спал даже не Борис Карлович, но отличить было сложно, так как я не заглядывал внутрь служебного помещения.

Совсем незаметно всё провернуть, конечно, было невозможно. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Студенты шептались, преподаватели ворчали — на верхнем этаже что-то то и дело стукало и отвлекало от занятий — но так получилось, что никто ни разу не поднялся на крышу посмотреть и никому не пожаловался. И — вот, у нас теперь есть обсерватория.

— Фёдор Игнатьевич убьёт меня, — сказала обречённым голосом Кунгурцева.

— Да бросьте вы. Почему бы.

— Александр Николаевич, вы меня уничтожили.

— Анна Савельевна, зачем вы так скучно рассуждаете? Это об-сер-ва-то-ри-я! Разве вы не понимаете? И если зайти туда, внутрь, между прочим, упасть будет крайне сложно. Никто и не упадёт, я думаю.

— И что, вы собираетесь устроить сюда паломничество студентов⁈

— М-м-м… На самом деле, нет. Я бы сначала поиграл сам, с друзьями вроде вас и прочих — ну, вы их знаете. А потом, когда нам наскучит…

— Уберёте это?

— Нет! Ну что вы, как можно — этакую громадину. На самом деле я подумывал о том, что не дурно было бы нам в академии открыть кафедру астрологии. А то на Побережной есть, а у нас — фигу с маслом. Ну нехорошо это. Неправильно. Болит у меня душа…

— Да эта ваша постройка никаким нормам не соответствует!

— Что значит, не соответствует? Ещё как! Я Диль промпт… В смысле, приказ отдал, чтобы проект соответствовал всему, чему только можно. Что вы на меня так странно смотрите? Я разве первый день на свете живу? Прекрасно знаю, что с телескопом бы меня отсюда рано или поздно выгнали. Есть такой нерушимый принцип: хочешь сделать себе хорошо — сделай всем хорошо. Тогда ломать не будут.

Принцип этот, правда, работал исключительно в этом мире, в моём родном не работал. Там сделаешь для всех — ещё повезёт, если не сядешь по итогу.

Кунгурцева начала успокаиваться. Посмотрела на купол без прежней ненависти.

— Вы могли бы согласовать это со мной!

— Мог бы, но тогда мы бы только сегодня начали. А всего вернее, вы бы меня уговорили дождаться Фёдора Игнатьевича, чтобы он решал. А тот — известный консерватор.

Судя по выражению лица Кунгурцевой, я только что озвучил задним числом возникший у неё в голове великолепный план.