— Вы — аферист и интриган!

— К вашим услугам.

— И зачем вы меня сюда приволокли утром, когда телескопы бесполезны?

— Так я же специально. Теперь вы за день перезлитесь, а вечером начнёте испытывать живейший интерес к этой афере и интриге.

Покачав головой, Кунгурцева молча протянула мне руку — мол, помогай подняться. Я помог.

— Даже не знаю, выписывать вам штраф или премию…

— Ах, да к чему эти мелкие денежные вопросы между нами! Оставьте, пустое.

— Вообще не знаю, как со всем этим быть.

— И не надо никак быть. Вернётся Фёдор Игнатьевич — пускай у него болит голова, ему полезно. Сразу, так сказать, включится в рабочий процесс, хорошая встряска. А мы с вами давайте займёмся допросом студенток.

— Минуточку! — послышался человеческий голос, даже некоторым образом знакомый.

Мы с Кунгурцевой одновременно подпрыгнули от неожиданности и начали озираться, но не обнаружили ни одной живой души. Кроме ворона.

Ворон мрачной изящной тенью спорхнул с купола на крышу метрах в четырёх от нас и произнёс:

— Александр Николаевич, вы, наверное, хотели узнать, как продвигаются дела с нашим исследованием. Отвечаю: прекрасно! Мне удалось заинтересовать кого следует, и я получил небольшой грант, освобождающий меня от необходимости нести службу и позволяющий сосредоточиться исключительно на научной деятельности. Когда приступим? Я бы приступил уже завтра. Завтра суббота, и у вас нет дел, насколько мне известно. Во сколько? В два часа дня, полагаю, вас устроит. Где? В моей лаборатории, улица Княгини Ольги, пять, это за городом, легко найдёте. Вы, наверное, хотите спросить, как я преодолел свой страх высоты, чтобы явиться вам в облике птицы. Отвечаю: я наврал, у меня нет страха высоты. Зачем я наврал? Я всегда вру людям. Так никто ничего обо мне наверняка не знает, и я остаюсь неуязвимым. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. До завтра.

И ворон улетел, не дав мне вставить ни единого слова.

— Ну что за человек такой… — вздохнул я.

— Это ведь Сицкий? — спросила Кунгурцева.

— Вы знаете Сицкого?

— Ах, что за чушь! Все знают Сицкого. В академических кругах, я хочу сказать. Такой чудак…

Студентки допрашивались из рук вон плохо. Каждая, увидев меня, краснела и начинала плакать. У меня сердце кровью обливалось, на них глядючи. Хотелось утешить, сказать: «Вы не виноваты, это всё подлая магия Ананке». Но не мог я такого сказать, ибо пока ещё не был слабоумен, в отличие от дорогого нашего господина Зиновьева.

На каждую — каждую! — из пяти студенток уходило полчаса. Но зато через два с половиной часа я получил подтверждение своим подозрениям.

Эмиль Германович подружился с отцами каждой из них, успел втереться в доверие настолько, что его пригласили домой.

Анна Савельевна, слушая мои вопросы и ответы девушек, недоумевала. А я вот всё прекрасно понимал. Ну, может, не на все сто процентов, однако направление улавливал. Сволочной Зиновьев, как и любой нормальный аристократ, старающийся сделать себе карьеру, имя и образ в свете, обзаводился полезными знакомствами. В дальнейшем он планировал укрепить дружбу, опозорив меня на весь город, а помимо того — опозорить пятерых первокурсниц. Его причастность осталась бы полностью за кадром, и он смог бы поддерживать, помогать как-то отцам девчонок с этим всем справиться…

Как вариант, мог бы втюхать им какое-нибудь оружие, которым можно повергнуть меня, несмотря на защиту фамильяра. Не ровен час, при попытке меня угрохать кто-то бы погиб. И это закопало бы меня ещё глубже.

Впрочем, это уже домыслы. Вполне возможно, что Эмиля Германовича устроила бы одна лишь возможность всем своим видом говорить: «Видите, какой я хороший и порядочный человек, в отличие от него, сотворившего такое с вашими дочерьми!»

— Александр Николаевич, я вовсе ничего не понимаю, — призналась Кунгурцева, когда последняя студентка вышла из кабинета в приёмную. — Что происходит? При чём тут Зиновьев?

Я мысленно сосчитал до десяти, ещё раз прокрутил в голове слова, которые должен сказать, и решился.

— Позовите их всех пятерых.

— Хорошо…

Кунгурцева открыла дверь и высунулась наружу.

— Зайдите, прошу вас. Все вместе.

Девушки понуро выстроились вдоль книжного шкафа. Кунгурцева закрыла дверь. Я присел на край её стола и ещё раз внимательно осмотрел студенток. Блондинка, брюнетка, шатенка, оранжевоволосая, синеволосая. Как будто специально подобрались максимально разные. Отличались и ростом: брюнетка была самой низкой и немного упитанной, что ей, впрочем, шло. А синеволосая была длинной, как жердь.

— Вот как мы поступим. Всё случившееся остаётся тайной.

— Нас ведь даже библиотекарь видел, — пролепетала одна из пострадавших, с оранжевыми волосами.

— Он видел вас одетыми, — внёс я немаловажное уточнение.

— Всё равно. Он дофантазировал…

— Порфирий Петрович взрослый мужчина, даже почти женатый. Ему не до фантазий о первокурсницах, поверьте на слово.

— Как же мы теперь будем в библиотеку ходить…

— Ногами. Ну, либо просить однокурсников. Важно не это, важно другое. Я хочу, чтобы вы, все пятеро, уразумели одну вещь. В случившемся с вами виноват Эмиль Германович Зиновьев.

Пять пар глаз уставились на меня в изумлении.

— Как? Почему? Чем он мог быть тут причастен?

— Этого я не знаю. Никаких прямых доказательств я предоставить не могу. И об этом также попрошу никому не распространяться. Ни друзьям. Ни родителям.

Девушки переглянулись, и блондинка, которую «допрашивали» самой первой, отважилась задать вопрос:

— Тогда зачем вы нам это говорите, Александр Николаевич?

— Затем, чтобы вы, когда и если этот уважаемый господин возникнет на вашем горизонте, бежали от него прочь со всех ног. Чтобы понимали: все его слова — ложь, все его действия — зло. Если он будет вам что-то предлагать, опять же, бегите. Я хочу, дамы, чтобы вам сейчас сделалось ни много ни мало страшно. Не стыдно — стыдиться вам нечего совершенно — а именно страшно. Потому что его нужно бояться.

В их взглядах я чувствовал страх, а потому посчитал свой долг исполненным.

— Идите, — вздохнул я. — И, да! Воробьёва.

— Да, господин учитель! — отозвалась невысокая брюнетка.

— Вы ведь играли чёрными?

Воробьёва густо покраснела и кивнула.

— Моё почтение. Позиция фактически выиграна.

— Правда⁈ — Воробьёва буквально просияла. — Я думала как раз подвести ферзя…

— Нет.

— Нет?..

— Жертва ладьи.

— Но…

— Потом ферзь. И опять ферзь, на аш-2. Это называется форсированный мат. Не бойтесь жертвовать. Иногда можно отдать что-то, что кажется очень важным, чтобы в итоге получить нечто несоизмеримо более важное.

Судя по лицу Воробьёвой, я только что открыл ей целую вселенную. Девушки удалились.

— Александр Николаевич, ну что за чушь происходит? — каким-то непривычно плаксивым голосом спросила Кунгурцева.

— Если бы я знал…

— Но ведь вы же знаете больше, чем сказали им?

— Нет, — предельно искренне соврал я другу.

Иногда надо жертвовать чем-то пусть даже и важным, чтобы получить нечто несоизмеримо большее. Так устроена жизнь.

Домой я вернулся злой. Впервые со мной было такое, но всё когда-то должно случиться в первый раз. Танька и Даринка смотрели на меня удивлённо. Как я швырнул портфель на стул, как, сдвинув брови, прошёлся туда-сюда по столовой. Настя выглянула из кухни, где, видимо, собирала ужин.

— Саша, что случилось? — Танька первой решила пощупать почву.

— Горе нам! — провозгласил я.

— Почему нам горе? — подключилась Даринка.

— Потому что я построил на крыше академии обсерваторию!

— Папа тебя прибьёт. А почему горе?

— А что такое обвартория?

— Обсерватория, Дариночка. Это такое место, откуда в телескоп можно смотреть на звёзды и видеть их близко-близко.

— Ух ты-ы-ы!