— Согласно приложенной документации, вижу, что обсерватория соответствует всем требованиям… Иными словами мы можем найти преподавателя и в следующем году запустить курс астрологии. Браво, Александр Николаевич. То, что вы это сделали за свой счёт, конечно, печально. Компенсировать такие расходы академия вам не может, но премия будет обязательно.

Я махнул рукой, дав понять, что не корысти ради. Однако тут натуральным образом взвыл Геворк Антиноевич.

— Премия⁈ Вы говорите: «премия»⁈ Может быть, ему ещё один орден дать? Да вы прочитайте мою докладную записку! Этот человек взял на службу какого-то сумасшедшего прощелыгу!

— Я здесь, Геворк Антиноевич, и я вас слышу, — подал голос Акакий.

— И почему он здесь⁈ — Обвиняющий перст заведующего кафедрой зельеварения указал на Акакия. — Что делает эта пародия на собрании преподавательского и административного состава академии, я вас спрашиваю⁈ Умоляю, Фёдор Игнатьевич, ну примите же меры!

Невозмутимый Фёдор Игнатьевич взял докладную записку, пробежал её взглядом. Потом ознакомился ещё с какими-то бумагами, покивал. Только после этого сфокусировал взгляд на Геворке Антиноевиче.

— Согласно вашим же отчётам, в сравнении с господином Прощелыгиным все официальные преподаватели зельеварения в нашей академии ни к чёрту не годятся.

Тихо сделалось в актовом зале. Только жужжала где-то муха, подчёркивая тишину. Практически все выглядели будто молотом ударенные. Кроме, разумеется, Прощелыгина, который принял услышанное как должное. И меня. Я радовался. И Кунгурцевой. Она уже ничему не удивлялась.

— На дворе, дамы и господа, две тысячи двадцать шестой год, — сказал невозмутимый Фёдор Игнатьевич. — Мы не должны, да и не можем вести дела так же, как их вели век назад. Геворк Антиноевич возмущается, но в чём суть его возмущения? В том, что кто-то работает лучше, чем он. Это возмущение нехудо бы направить на самого себя, однако оно хлещет вовне. Получается, что я должен вышвырнуть Акакия Звездомировича, который во всём лучше Геворка Антиноевича, только лишь на том основании, что Акакий Звездомирович не связан договором найма… Как ректор, я, безусловно, заинтересован в том, чтобы вся бумажная часть была безупречной. Однако в первую очередь я заинтересован в том, чтобы наша академия была не просто конкурентоспособной, а лучшей в Белодолске. И вот, в числе прочего, передо мною лежит письмо от ректора академии на Побережной, господина Вовка. Господин Вовк, судя по всему, человек высоких моральных качеств, он даже не подумал о том, чтобы действовать снизу. Прислал официальное письмо на моё имя с предложением перекупить господина Прощелыгина. Хм, тут любопытный момент, я зачитаю: «Смею предположить, что самый неформальный бунтарский дух господина Прощелыгина куда больше будет соответствовать духу нашей академии, нежели вашей, уходящей корнями в глубину традиции…»

— Вот и прекрасно! — вновь возопил совершенно не чувствующий духа момента Геворк Антиноевич. — Вот и пусть, пусть забирают! Студента недоучившегося — в преподаватели! Долго ли ещё простоит та Побережная, с такими-то методами.

— Долго, уверяю, — всё тем же ровным тоном ответствовал Фёдор Игнатьевич. — Нас с вами уж точно переживёт. И если уж они проявляют такой интерес к господину Прощелыгину, то я, со своей стороны, не нахожу возможным означенного господина упускать. Акакий Звездомирович, я предлагаю вам со следующего года ставку преподавателя зельеварения. Как вы на это смотрите?

— Я должен возглавлять кафедру, — с непреклонностью локомотива сказал Прощелыгин.

Геворк Антиноевич сказал: «Ха!» — и расслабился на стуле так, будто всё решилось, и далее уже никаких неожиданностей быть не может.

— Человеку без опыта, без стажа я доверить кафедру не могу, — твёрдо сказал Фёдор Игнатьевич. — И, опережая ваши возможные аргументы: господин Вовк на это также не пойдёт ни при каких обстоятельствах. Талант, молодой человек, это лишь один процент. Всё остальное достигается трудом. Однако учитывая то, как вы начали, могу с уверенностью сказать, что карьерный рост ваш будет весьма впечатляющим.

Наглый Прощелыгин задумался на несколько секунд.

— Хорошо, я согласен.

— Вот и договорились.

— Да вы с ума сошли⁈ — подпрыгнул до потолка Геворк Антиноевич. — Этого полоумного прохиндея⁈

— Ведите себя прилично, прошу вас! Кроме того, не забывайте, что господин Прощелыгин не просто ваш коллега, он, между прочим, принадлежит к аристократическому роду. Поэтому я бы рекомендовал выбирать выражения. Мы, все здесь присутствующие, понимаем, почему вы говорите именно так. Господин Прощелыгин действительно в прошлом совершал не самые благовидные поступки, к тому же до недавних пор состоял пациентом психиатрической клиники. И всё-таки сейчас, здесь мы обсуждаем не эти страницы его биографии, а то, что он уже показал себя талантливым и успешным преподавателем.

После заседания, шокировавшего академический мир Белодолска, Акакий вновь пришёл ко мне в кабинет и сообщил грустные новости:

— Назначение — это, конечно же, хорошо, Александр Николаевич, и я вам за это благодарен. Вы не подумайте, будто я живу в мире своих фантазий, нет. Я прекрасно понимаю, что я — не Северус Снегг.

— Снейп.

— В книжке было…

— Это долгая история о людях, которых не устраивает объективная реальность, и они, скрежеща зубами, её пытаются извратить. Так появляются Снегги или ещё чего похуже. Но мы же с вами смотрим на реальность без призм и цветных очков.

— Именно так. Но проблема состоит даже не в этом, а в том, что мне негде жить и не на что есть.

— О…

— Именно так обстоят дела. Насколько я понимаю, первое жалованье я получу в октябре, то есть, через полгода. К тому времени я уже тридцать раз успею околеть.

— Нет-нет, вот этого не нужно. Как-то я упустил… А на что же вы до сих пор жили?

— Оставались кое-какие средства из прошлой жизни. Делаю на заказ кое-что.

— А спали где?

— Здесь, в аудитории. Меня ведь из общежития, само собой, выселили.

— Бардак…

— Звучит так, будто вы осуждаете, в то время как сами же этот бардак и затеяли, если разобраться. В общем, я пришёл к вам за помощью. Как постоянно делают все эти дети света…

— Хм-хм-хм… Скажите мне, господин Прощелыгин, как поэт поэту: вы стихи пишете?

— Бросил это нелепое занятие с тех пор как выслушал несколько сотен бездарных виршей участников моего так называемого поэтического кружка.

— Похвально. А прозу? Прозу — как?

— В юности я написал было некий романчик, но сжёг. Правду сказать, я не считаю себя талантливым сочинителем. Мне не подняться даже до тех весьма скромных высот, которые являет собой эта презренная история о сироте-волшебнике, пробудившая меня к жизни в недрах психиатрической клиники.

— А, то есть, вы понимаете, что высоты там весьма скромные?

— Ну разумеется, за кого вы меня принимаете!

— Это очень хорошо, господин Прощелыгин. Считайте, что работа у вас есть. Полагаю, сможете совмещать с преподаванием.

— И получать два жалованья?

— Да, а это проблема?

— Нет, вовсе нет.

— Завтра мы всё это дело постараемся уладить, добудем вам аванс. Ну а что можно сделать до тех пор… Приходите ко мне ужинать сегодня.

Явление к ужину Акакия было событием эпохальным. Мне пришлось выдержать целую войну с Татьяной. Спустя полчаса активных боевых действий с обеих сторон получилось прояснить, что ничего против визита Прощелыгина супруга не имеет. Просто она испытывает вполне законные опасения, что после ужина он останется ночевать, потом позавтракает ну и, наконец, как-то незаметно станет у нас главным уполномоченным по стирке.

Я клятвенно заверил жену, что такого не случится, что Прощелыгин, как аристократ, вообще никак не расположен к работе руками и до прислуживания не опустится, скорее уж утопится в Ионэси. Присовокупил, что и сам ни разу не жажду постоянно видеть у себя дома эту надменно-печальную физиономию, она хороша лишь в малых дозах, в качестве необязательной приправы к основному блюду.