Вслед за ним ушли полицейские.

— Александр Николаевич, — сказала Кунгурцева в реальном времени у меня в столовой. — Вы хоть что-нибудь понимаете? Это как то зелье, которым Прощелыгин опоил Фёдора Игнатьевича, но… Нет, совсем не похоже. Ведь то не «выветривается», а это — раз! — и никто не понимает, почему так поступил.

Я, к сожалению, понимал. Настолько глубоко, что даже не сразу обрёл дар речи. Мне не верилось, что мой соперник настолько беспросветно туп.

Во-первых, он даже не уточнил моего расписания. Если бы мы с Танькой не отправились ночью полетать, если бы я не забыл в кабинете контрольные, девчонки просидели бы там ночь, а потом, в компании Жидкого и двух полицейских, день и вторую ночь. Прежде чем явился бы я, увидел эту картину, закрыл дверь снаружи и послал бы за какой-нибудь другой полицией, так как эта — явно неправильная.

Во-вторых, такую схему выдумать — это просто клиника. Вот чего сейчас стоит Кунгурцевой задумчиво сказать: «Александр Николаевич, а вы, верно, слышали про такую запрещённую магию — Ананке?..» Заподозрит она, поделится соображениями с тем же Жидким, тот свои мысли по этому поводу отнесёт в магическую управу. И начнётся такое, что нам с Зиновьевым уже не до личного противостояния будет. Меня-то, кстати, может, и простят. Наложат какие-нибудь санкции и/или дадут какие-нибудь обязательства. Убивать вряд ли станут, так как ничего плохого я не сделал, а, напротив, сделал много хорошего. А вот Зиновьев сможет ли надеяться на такой исход, особенно когда против него бросится свидетельствовать Вовк?

— Бред какой-то, Анна Савельевна, — сказал я.

— Вот и я говорю…

— Можете мне имена этих девушек предоставить?

— Могу, а вам к чему?

— Хочу с ними пообщаться. Поодиночке. Если можно — в вашем присутствии. Да, в общем, имена мне не особо нужны, просто повызывайте их поочерёдно к себе завтра, а я пообщаюсь.

— Это несложно. Сделаем. Кстати! Нет, это не совсем кстати… Но вы слышали новость?

— Да я уж с утра весь в новостях по уши. Что ещё?

— Господин Зиновьев сегодня ночью госпитализирован. Подробностей не знаю, но прошёл слух, что там какое-то невероятное истощение, говорят, чуть ли не мумию фамильяр в больницу приволок. Бьются за жизнь, ничего пока не понятно.

Н-да, тяжёленько быть идиотом без торреля, понимаю…

День выдался настолько насыщенный, что я уже к середине в некотором ужасе воображал, как вечером придётся ещё и злополучные тетрадки с контрольными проверять. Можно, конечно, запрячь в это дело Диль, но мне ведь пришлось «отказать ей от дома». А пускать дело на такой наглый самотёк, чтобы послать фамильярку с тетрадями в кабинет одну, я был не готов. Ладно, сам проверю, не развалюсь. Это моя работа, в конце-то концов.

Сначала мы с Настей съездили на рынок, где купили в общей сложности целый тюк всякого тряпья. Там же купили сумку, таскать которую пришлось мне. Тут-то и навалилась на меня вся тяжесть бытия. На выходе с рынка я замер у дороги, глядя озадаченным взглядом на свою родную академию. По сути, сейчас подняться, пересечь три главные дороги, чуть-чуть углубиться к Ионэси — и я в дурдоме. Но со мной баул и Настя. И Диль по такой ерунде дёргать не хочется.

Конечно, теоретически, Зиновьев сейчас занят выживанием, а Килька наверняка суетится вокруг него. Но нельзя полагаться на такие вещи. Нет, пусть Диль занимается охраной.

— Почему вы так погрустнели, Александр Николаевич? — робко спросила Настя. — Я ввела вас в слишком большие расходы?

— Да ну, смеётесь, что ли… Просто дела ещё есть, и я как-то как всегда всё плохо продумал… Ладно, идёмте, что уж теперь. А впрочем, вон, какой-то извозчик. Уважаемый! Притормозите, есть клиенты.

— Куда, барин?

— В дурдом, знаешь?

— Как не знать! Садитесь, домчим!

В коляске я чуть-чуть повеселел. Всё не пешком.

— Александр Николаевич, а для чего нам в дурдом?

— Человека одного хорошего навестить.

— Я вам точно там нужна?

— Абсолютно нет, но куда вас девать — ума не приложу.

— Я могла бы…

— Не могли бы.

— Поняла.

— Вы очень понятливы и тем невероятно к себе располагаете.

— А договор…

— Договор потом Диль нарисует, мне лень.

Разговор как-то незаметно иссяк. Мне от Насти ничего не было нужно, а она смущалась. Такая себе комбинация для светской беседы. Ну и ладно, не больно-то и хотелось мне светской беседы.

В клинике я оставил баул на ресепшене. Настя тоже хотела остаться, но я посмотрел на неё задумчиво и сказал идти со мной.

— Александр Николаевич, зачем?

— Я всё-таки, как местный санитар, не чужд психиатрии и чуточку разбираюсь. Пациенту пойдёт на пользу увидеть что-то красивое, а то к нему только я хожу. Этак и с тоски сдохнуть можно. Вот-вот, сохраните этот румянец, он вам необычайно к лицу.

В сопровождении санитара Парфена мы подошли к нужной палате. Парфен всё косился на Настю, но ничего не сказал, а молча открыл дверь.

Акакий рванулся ко мне сразу, взгляд его пылал нездоровым пламенем.

— Она с вами⁈ Скажите, что она с вами, или я…

Тут он увидел Настю и замолчал. Лицо его сделалось беспомощным и растерянным. Акакий попятился.

— Буянить не будешь? — строго спросил Парфен Скамейкин.

— Не будет, — ответил я.

— Тогда ладно. Оставляю.

И привычно закрыл за нами дверь.

— Анастасия Анатольевна. Акакий… Эм… Прощелыгин. Вы знаете, только сейчас осознал, что не знаю вашей фамилии и вашего отчества.

— Чарыгина…

— Звездомирович…

— Ну вот, представление можно считать оконченным. Как ваши успехи в борьбе с недугом, Акакий?

— Нет у меня никакого недуга! — встрепенулся Акакий. — Это всё вздор и наветы.

— Мне нравится ваш настрой. Получите, пожалуйста, шестую и седьмую книги и сдайте предыдущие.

Мы обменялись книжками. Новинки Акакий принялся было совать под матрас, но замер, увидев заглавие одной из них.

— «Дары смерти», — выдохнул он. — Что ж, я полагаю, это будет достойным завершением истории.

— Думаю, не разочаруетесь. Апельсинов, простите, сегодня не взял — много поклажи.

— Я презираю ваши апельсины.

— Ну, я на это и понадеялся, собственно говоря.

— Почему здесь Анастасия Анатольевна?

— Вы как будто бы знакомы.

— Не то чтобы, — сказала Настя. — Но мы виделись…

— Я проходил мимо…

— Нет-нет, вы приходили смотреть.

— Просто шёл мимо!

— Вы каждый вечер смотреть приходили. Мы вас боялись поначалу, а потом привыкли и стали махать руками. Тогда вы приходить перестали.

— Потому что я презираю вас!

— Не обижайтесь, Анастасия Анатольевна, он так разговаривает со всеми, кого любит. Правда, Акакий?

— Вы мне ненавистны, Александр Николаевич!

— Вот, видите. Ладно, не будем долее вам досаждать, Акакий Звездомирович…

— Не смейте меня так называть, ибо я презираю своего отца!

— До свидания, Акакий Звездомирович.

— До свидания!

На этом планы мои, увы, не закончились. Когда Настя спросила, куда мы едем дальше, я ей ответил. Она пришла в ужас.

— Зачем⁈

— Проведать человека, посмотреть, чем дышит.

— Александр Николаевич, но это ведь дьявол, дьявол!

— Да ну, бросьте, какой из него дьявол. Так, смех один. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. У нас жанр такой.

Но успокоиться Настя не смогла. Она заламывала руки, ёрзала и бледнела до самой больницы. А там, внутри, мы буквально наткнулись на Фадея Фадеевича.

— Александр Николаевич, не знаю, почему, но моё к вам хорошее отношение сделалось несколько хуже за последние сутки.

— Я очень сильно раскаиваюсь.

— В чём?

— Этого не знаю. А вы у Зиновьева были?

— Откуда вам сие известно?

— Просто предположил.

— У него.

— А какой к нему интерес у прокуратуры?

— Хоть это и не ваше дело, Александр Николаевич, отвечу: обстоятельства, при которых он попал в больницу, очень и очень странные. Складывается впечатление, что его кто-то околдовал, что, само собой, незаконно. Увы, отказывается давать показания. Как это принято у вас, аристократов, до последнего брезгует иметь дело с «мирской» властью.